— И не лучше ли было вчера слушать внимательнее? — спрашивает с упреком учитель.

Стасик сам знает, что лучше; но почему решили только трое?

После урока Стасик берет дневник и записывает задание на целую неделю.

Четверг: немецкий, перевод § 23. Чистописание — в классе. Русский язык, пересказ § 49. Закон Божий, § 58. Пение — в классе. И чего тут учить?

Он хотел сегодня не читать, а учиться; а учить нечего. И вынул своего «индейца» из ящика.

На немецком Стасик был несносный. Учительница хотела было идти жаловаться. Боже, что бы это было!

Старшеклассники задаются вопросом, откуда в гимназии всегда знают, когда должны прибыть с проверкой школьный инспектор, помощник куратора или сам куратор.

А однако, знают.

Необычный вид принимает тогда школа.

Дежурным в младших классах предоставляется неограниченная власть. Не дай Бог, дежурный пожалуется, что кто — то не захотел поднять бумажку, что — то нарисовал на доске или вообще шумит. Педели с парадными минами ходят по коридорам: нечто вроде усиленной охраны — атмосфера напряженная, словно в ожидании атаки, или осады, или военно — полевого суда.

Малыши сдержанно радуются: для них это разнообразие в монотонной, невыносимо скучной жизни, что — то среднее между праздником и переездом. Два враждебных лагеря, ученики и учителя старших классов, объединяются на некоторое время, чтобы сразить общего более сильного врага. Вся школа живет теперь одной мыслью, одним чувством, которые сводятся к слову: Начальство!

Даже те, кто мог бы не волноваться, испытывают известный трепет: а вдруг… а вдруг немилость, что тогда?

«Все при галстуках? У всех ремни? У кого нет пуговицы? Если у кого-нибудь есть посторонняя книжка, пусть отдаст. Кто выучил урок? Повторить хронологию!»

Стук колес о мостовую. Едет — не едет — едет. Нет. Головы поворачиваются к окну.

— Будьте внимательнее. Не оглядывайтесь, — делает замечание учитель необычайно мягким голосом.

Едет. Теперь уже едет.

Теперь, наверное, сторож, наряженный в новую ливрею с блестящими пуговицами, — старый николаевский ветеран — открывает ему дверь. Теперь, наверное, его встречает директор — подает ему руку. Шорох.

Идет по коридору. Вошел в пятый класс.

Учитель чистописания попересаживал учеников.

Зачем он это сделал, и самому было бы трудно ответить. На первых партах он посадил тех, у кого новые блузы и чистые воротнички. Поддался общему настроению, пусть даже и тут все будет образцово.

И Стасик оказался на первой парте.

Идет! Был в пятом классе на уроке русского языка, в восьмом на истории, в третьем на арифметике, а теперь вошел в класс Стасика во время урока чистописания.

— Чистописание?

Ответом был низкий поклон.

— Садитесь, — обратился он к мальчикам. — Занимайтесь своим делом. — Учителю подал руку.

«Бог мой, сколько орденов», — подумал Стасик.

— Рааз, дваа — рааз, дваа, — считает первый ученик, а класс в такт пишет.

— Вы открываете окна во время перемены?

С этого вопроса куратор всегда начинает посещение каждого класса, согласно правилу: mens sana in согроге sano {38} .

— Рааз, дваа, — считает, может быть, слишком громко первый ученик.

Положено было, чтобы считал первый или второй ученик.

Куратор склонился к тетрадке Стасика.

— Встань, — приказал учитель.

Стасик встал.

— Ты неправильно держишь ручку. Ручку, когда пишешь, надо держать так. А вы, — продолжал он, обращаясь к учителю, — должны строго следить за тем, чтобы ученики держали ручку так, как следует.

Сделав это, последнее, замечание, сановник хотел было покинуть здание школы, чтобы к часу успеть домой на завтрак.

— Я именно потому и сажаю его на первую парту, что он неправильно держит ручку, — сказал учитель чистописания.

Робкую попытку оправдаться школьные власти сочли за дерзость. Ответ учителя мог означать: «Я добросовестно тружусь на благо вверенной мне детворы», как и: «Знаю, как надо держать ручку и без ваших замечаний». Слушать и не рассуждать — учитель отступил от этого правила и был заслуженно наказан.

Куратор слегка покраснел и, показывая пальцем на вторую и третью парты, сказал жестко:

— Эти не сидят на первой парте, а пальцы держат отвратительно.

И взглянув на часы, вышел, не простившись.

«Строго, отвратительно» — Стасик чувствовал, что над ним нависла грозовая туча.

Стук колес означал, что начальство уехало.

— Осел! — заорал учитель. — Болван! И еще лезет на первую парту!

— Вы меня сами посадили, господин учитель, — говорит Стасик.