Поистине дьявольская путаница в лексике, в интонациях, путаница персонажей и переплетение идей во всех слоях мениппеи обретает высший художественный смысл в том, что ковбойская перестрелка между котом и теми, кто пришел его арестовать, ни одной стороне не опасна. В конце концов это только недоразумение. Свой своего не познаша…

Мне, к примеру, кажется, что в Воланде, его манерах и облике есть нечто сходное с Генрихом Ягодой, персонажем тех самых лет, в которые развертывается действие романа.

К. Икрамов. «Постойте, положите шляпу»

Последнее предположение разочаровывает. Вся логика статьи вела, казалось бы, к тому, что прототипом всемогущего Воланда окажется не какой-то там Ягода (или Ежов, или Берия), а уж никак не меньше, чем сам Сталин. Но это, в конце концов, не так уж важно. Важен конечный вывод, который делает автор статьи из всех этих своих рассуждений:

...

…Совершенно прав Константин Симонов, возражая против попыток поставить Булгакова вне общих исторических процессов нашей литературы и – даже – над ней… Все лучшее, написанное Булгаковым, – тоже часть того великого целого, которое, все вместе взятое, называется советской литературой.

Сегодня (в постсоветские времена) эта проблема толкуется несколько иначе:

...

Булгаков, – высказался Виктор Ерофеев, – выдающийся антисоветский писатель, посвятивший себя сатирическому разоблачению хамского строя… Булгаков талантливо высмеял советскую власть. Советская власть бездарно травила Булгакова… Булгакова создала советская власть…

Вывод: советская власть рухнула, и вместе с ней «рухнул» Булгаков, несчастье которого, если верить автору этого умозаключения, состояло в том, что он был сатирик, а не мистик. «Сатирик, – безапелляционно заключает Ерофеев, – не может быть мистиком».

При всей противоположности суждений Симонова и Ерофеева разница между этими двумя суждениями невелика. Не все ли, в конце концов, равно, советский писатель Булгаков или антисоветский?

Невольно вспоминается тут замечательная история, которую мне рассказали в Америке. В какую-то коммунистическую демонстрацию то ли случайно, то ли из любопытства затесался один из наших эмигрантов, довольно известный (в узких, правда, кругах) антисоветчик. Полицейский в суматохе и его огрел резиновой дубинкой. Тот возмутился: «Как вы смеете меня бить? Я не коммунист! Я антикоммунист!» На что полицейский резонно, с полным сознанием своей правоты, ответил: «Мне совершенно все равно, сэр, какого сорта коммунистом вы являетесь!»

Утверждая, что Воланд и его свита состоят в несомненном родстве с работниками советских карательных органов, Икрамов подкрепляет эту мысль таким рассуждением:

...

Известно, что представления людей о потусторонних силах, господствующих в мире, – отражение, «в котором земные силы принимают форму неземных». Это знали уже во времена Л. Фейербаха и Ф. Энгельса.

Это соображение было бы верным, если бы Булгаков был советским писателем. Говоря проще, если бы его тоже мы могли отнести к «большинству нашего населения», которое, как объяснил Берлиоз Воланду, «сознательно и давно перестало верить сказкам о Боге».

Но вся штука в том, что на самом деле Булгаков был, конечно же, не советский и не антисоветский писатель.

О том, какой он был писатель, Булгаков откровенно сказал в том самом своем письме, обращенном к «людям в Кремле», которые «никогда не спят»:

...

Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, мой писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.

Вот одна из черт моего творчества, и ее одной совершенно достаточно, чтобы мои произведения не существовали в СССР. Но с первой чертой в связи все остальные, выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я – мистический писатель ), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное – изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М.Е. Салтыкова-Щедрина.

МЛ. Булгаков. «Правительству СССР»

Как видим, Булгаков вовсе не считал, что «сатирик не может быть мистиком». Прямо именуя себя сатириком (так и написал в том же письме, что… «стал сатириком как раз в то время, когда никакая настоящая сатира в СССР абсолютно немыслима»), он в то же время признавался, что он – «мистический писатель». Именно вот в этом его признании и заключен ответ на вопрос, поставленный в названии этой главы.

На самом деле Понтий Пилат (как, впрочем, и другие исторические персонажи булгаковского романа) выглядит у Булгакова «торжественно» вовсе не потому, что Булгаков испытывает восторженный трепет перед всеми аксессуарами могущественной государственной власти. Эта «торжественность» рождена и обусловлена прежде всего тем, что он, Михаил Булгаков, – писатель мистический.