(Улыбочки туда-сюда)

С каким-то веером китайским

Плывет Полярная звезда.

За ней вприпрыжку поспешая,

Та пожирней, та похудей,

Семь звезд – Медведица Большая —

Трясут четырнадцать грудей…

Вл. Ходасевич. «Звезды»

Картина мира, открывающаяся в этом стихотворении, не слишком отличается от той, что зафиксирована в уже цитировавшихся мною строчках Заболоцкого:

О мир, свернись одним кварталом,

Одной разбитой мостовой,

Одним проплеванным амбаром,

Одной мышиною норой…

Однако и в этой новой ситуации, заставившей всю Вселенную свернуться до размеров жалкой мышиной норы, поэт видит для себя лишь все тот же один-единственный путь к спасению:

Несутся звезды в пляске, в тряске,

Звучит оркестр, поет дурак,

Летят алмазные подвязки

Из мрака в свет, из света в мрак.

И заходя в дыру все ту же,

И восходя на небосклон, —

Так вот в какой постыдной луже

Твой День Четвертый отражен!..

Не легкий труд, о Боже правый,

Всю жизнь воссоздавать мечтой

Твой мир, горящий звездной славой

И первозданною красой.

В сущности, Ходасевич говорит здесь то же, что Блок. Он лишь, в отличие от Блока («Но ты, художник, твердо веруй!..»), не только убеждает себя, но еще и жалуется на то, как трудно ему нести этот свой крест в доставшихся ему новых исторических обстоятельствах. В этих новых обстоятельствах в существование той сверхреальности, к которой должен сквозь мрак и тьму прорываться поэт, недостаточно просто слепо верить. Эту сверхреальность теперь «всю жизнь», то есть каждодневно, ему приходится воссоздавать мечтой.

«Воссоздавать мечтой» не значит, конечно, тешиться самообманом. Это значит прорываться, продираться к истине сквозь муть и грязь той «постыдной лужи», в которой нам выпало жить. Но мечта тем не менее, – это всего лишь мечта. Что ни говори, а она все-таки плод воображения художника, его фантазии. И тут с неизбежностью возникает вопрос: почему все-таки в том мире, который «воссоздал мечтой» писатель Михаил Булгаков в главной своей книге, в роли единственной силы, обеспечивающей порядок, справедливость и гармонию во Вселенной («Все будет правильно, на этом построен мир…»), выступает Сатана. Быть может, это объясняется тем, что писатель утратил веру в могущество добра?

На такой ответ наталкивает одна из последних сцен романа:

...

Но тут что-то заставило Воланда… обратить свое внимание на круглую башню, которая была у него за спиною на крыше. Из стены ее вышел оборванный, выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в самодельных сандалиях, чернобородый.

– Ба! – воскликнул Воланд, с насмешкой глядя на вошедшего. – Менее всего можно было ожидать тебя здесь! Ты с чем пожаловал, незваный, но предвиденный гость?

– Я к тебе, дух зла и повелитель теней, – ответил вошедший, исподлобья недружелюбно глядя на Воланда.

– Если ты ко мне, то почему же ты не поздоровался со мной, бывший сборщик податей? – заговорил Воланд сурово.

– Потому что я не хочу, чтобы ты здравствовал, – ответил дерзко вошедший.

– Но тебе придется примириться с этим, – возразил Воланд, и усмешка искривила его рот, – не успел ты появиться на крыше, как уже сразу отвесил нелепость, и я тебе скажу, в чем она – в твоих интонациях. Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?..

– Я не буду с тобою спорить, старый софист, – ответил Левий Матвей.

– Ты и не можешь со мной спорить… – ответил Воланд и спросил: – Ну, говори кратко, не утомляя меня, зачем появился?

– Он прислал меня.

– Что же он велел передать тебе, раб?

– Я не раб, – все более озлобляясь, ответил Левий Матвей, – я его ученик.

– Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, – отозвался Воланд, – но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются. Итак…