Попытка установить некую иерархию беды, иерархию горя, иерархию страдания бесконечно чужда и даже враждебна самому духу поэзии.

Тень этой иерархии мелькнула и у Коржавина: она в самом этом делении пролитой крови на «главную» и «неглавную». Но Коржавин судит не других, а себя:

Наивность взрослых – власть стихии.

Со здравым смыслом нервный бой.

Прости меня. Прости, Россия,

За всё, что сделали с тобой.

За вдохновенные насилья,

За хитромудрых дураков,

За тех юнцов, что жить учили

Разумных, взрослых мужиков…

Во имя блага и свершенья

Надежд несбыточных Земли.

Во имя веры в положенья

Трех скучных книжек, что прочли…

Когда неслись, как злые ливни,

Врагам возможным смертью мстя,

Вполне наивны. Так наивны,

Как немцы – десять лет спустя.

Да, там, на снежном новоселье,

Где в степь состав сгружал конвой.

Где с редким мужеством терпели —

И детский плач, и женский вой.

Далеко же он должен был уйти от романтических грез своей юности, чтобы «наивных», яростных комсомольцев 20-х годов уподобить фашистским нелюдям, загонявшим женщин и детей в газовые камеры.

Но даже и тут он не дает воли темному, злому чувству мстительного удовлетворения:

Не мстить зову – довольно мстили.

Уймись, страна! Устройся, быт.

Мы все друг другу заплатили

За всё давно, – и счет закрыт.

И что с них взять – с больных и старых.

Уж было всё на их веку.

Я с ними сам на тесных нарах

Делил баланду и тоску…

Не в христианском всепрощении тут дело. И не о том я веду речь, кто ближе к истине – сегодняшние публицисты, радостно пользующиеся дарованной им свободой рубить только что открывшуюся им правду-матку, или беспощадно рассчитывающийся со своей собственной жизнью Коржавин.

И уж совсем не в том смысл этого моего противопоставления, чтобы решить, как следует нам сегодня понимать и истолковывать нашу историю: по-коржавински или как-нибудь иначе.

Речь не об истории, а о поэзии. О том, в чем состоит истинное назначение поэта.

«Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политическое газете», – еще полтораста лет назад недоумевал Вяземский.

Стихи Коржавина «на политические темы» покоряют читателя не идеями (политическими или историософскими), которые он «перекладывает в стихи», а тем, что эти идеи предстают перед нами как вехи его судьбы. А факты и события истории страны входят в них лишь потому, что они стали фактами и событиями не просто биографии поэта, но – биографии его души.

8

В декабре 1955 года один молодой человек, пишущий стихи и мечтающий поступить в Литинститут, обратился к Б.Л. Пастернаку с просьбой дать оценку его поэтическим опытам. Он готов был выслушать любой приговор, даже самый суровый. Но приговора не последовало. Великий поэт ответил начинающему стихотворцу письмом, в котором довольно раздраженно объяснял ему, что тот со своей просьбой обратился не по адресу:

...

Когда мои читатели и почитатели обращаются ко мне с просьбами, подобными Вашей, я с сожалением или раздражением устанавливаю, что, значит, они в недостаточной степени читатели и почитатели мои, потому что не поняли во мне главного: что я «стихов вообще» не люблю, в поэзии, как ее принято называть, не разбираюсь, что я не судья, не ценитель в этой области…

Если Вы разделите людей на партийных и беспартийных, мужчин и женщин, мерзавцев и порядочных – это все еще не такие различные категории, не такие противоположности, как отношение между мною и противоположным мне миром, в котором любят, ценят, понимают, смакуют и обсуждают стихи, пишут их и читают. Это мир мне полярный и враждебный, и ту же ноту враждебности вызывает во мне Ваша просьба, Ваша поддержка царящего предрассудка, Ваше участие в общем заблуждении…