Он резко повернул ко мне голову, посмотрел рассеянно и, точно пойманный на месте преступления, начал есть булочку, торопливо, маленькими кусочками, не отвечая на мой вопрос!

Я спросил еще раз:

—Реrmettite?

— Bitte schon,— ответил он на этот раз и начал помешивать ложечкой кофе.

—Меrsi,— сказал я и сел.

— Рleasе—ответил он так, словно для него положение выяснилось, перестал мешать кофе, отложил булочку и опять отвернулся к окну.

Я посмотрел на него с некоторым подозрением: только поляки за границей говорят на всех языках сразу. Возможно, что и он подумал то же самое, потому что взглянул на меня неожиданно и быстро.

Смущенный таким внезапным контактом, я протянул руку к меню и спросил: Vous permettes?

Он не ответил, только равнодушно кивнул головой и вдруг, совершенно неожиданно, проглотил надкусанную булочку, залпом выпил кофе, вытер салфеткой губы и, слегка наклонившись ко мне, спросил по-польски: — Вы из Варшавы?

— Из Варшавы,— ответил я, ничуть не удивленный,— а вы?

— Я тоже из Варшавы.

— Прекрасно. Какое совпадение!

— Что же тут особенного? Бывает.

— Но и не так уж часто! Как вы узнали, что я поляк?

— А разве это трудно?

В эту минуту подошел кельнер и спросил, что мне подать. Я заказал кофе и булочки, но незнакомец задержал кельнера, положив ему руку на плечо, и обратился ко мне:

— Знаете что? Может быть, мы чего-нибудь выпьем? А вы лучше закажите какую-нибудь закуску.

—Гм. Прямо с утра?

— Э, а вы действительно варшавянин?

— Видите ли... варшавянин или не варшавянин, но я здесь уже целый месяц. И, как вы сами понимаете, лишних денег у меня нет. А я должен задержаться еще на два дня в Венеции.

— Об этом не беспокойтесь,—он снял руку с плеча кельнера и пожал мне локоть.

И вдруг в итальянском вагоне-ресторане повеяло Польшей, я так и ждал, что кельнер заговорит по-польски: «Ну, панове, туда или сюда, заказывайте что-нибудь или купите себе бутылку лимонаду на следующей станции, вы у меня тут не одни».

Но кельнер был итальянец, он терпеливо ждал, вежливо улыбаясь, точно хотел своим молчанием уверить, нас, что родился только для того, чтобы исполнять любые наши капризы.

— Ни о чем не беспокойтесь,— повторил незнакомец.— Я не успел еще всего истратить. (Мне показалось, что он сказал это с некоторой горечью.) Сделайте одолжение, позвольте вас угостить. Ну право же, очень вас прошу. Я уверен, что у вас еще будет случай отплатить мне, если вы захотите. Ну, не будем об этом говорить, хорошо? Саmerіеrе, бутылку граппы покрепче и закуску. А там посмотрим.

Он потирал руки, оживился и выглядел довольным. Но мне показалось, что под этим оживлением кроется какая-то глубокая печаль. С виду это был уже не тот тоскливо углубившийся в себя человек, которого я увидел, войдя в вагон-ресторан, а беспечный завсегдатай, обрадованный перспективой приятной беседы. Однако чувствовалось, что это лишь с виду, что, так же как и я, он искусственно вызвал в себе желание пойти позавтракать, чтобы убежать от охватившего его в поезде оцепенения. Когда же постепенно оно начало им овладевать и за завтраком, он постарался воспользоваться благоприятным случаем, чтобы угостить себя новым, более эффектным желаньицем!

— Граппа,— сказал он,— напоминает наш бимбер, который столько пили во время оккупации. Здесь мне особенно приятно пить граппу. Но, может быть, вам угодно коньяк или виски...

—Нет, я тоже люблю граппу. Она действительно напоминает бимбер. Но она тоньше и приятнее на вкус.

Да. Несомненно, тоньше и приятнее. Совершенно с вами согласен. По-моему, итальянцы недооценивают этот напиток. Вы заметили, что они не пьют перед едой, а только после?

— Что ни народ, то обычай. Как вы узнали, что я поляк?

— Разве это трудно? Я видел вас на вокзале в Риме и слышал, как вы говорили по-польски с кем-то, кто вас провожал.

— А, это приятель, он работает в посольстве.

Беседа не клеилась. Но через минуту кельнер принес граппу. Незнакомец сказал:

—Ну, поехали.

Я сказал: —Поехали.

Стало немного веселее.

— Знаете, — сказал незнакомец, — я вот сидел здесь, и вдруг мне показалось все чужим и враждебным. И этот итальянский кофе, и этот итальянский пейзаж, и итальянские булочки, и эти итальянцы вокруг. Я подумал: эх, посидеть бы здесь с веселым собутыльником, с родной польской душой.

Я пытался угадать, кто он. Его речь могла показаться плоской и банальной. Но я чувствовал, что он говорит, чтобы отвлечься, в отчаянии отгоняет какие-то мысли, ищет спасения, рядится в чужую личину, где-то виденную, взятую напрокат, как карнавальный костюм.

Неожиданно он снова помрачнел, задумался, опустил голову и сидел так, с опущенной головой, совершенно отдалившись от меня, будто вообще перестал замечать мое присутствие. Меня это даже обидело. Но он, по-видимому, был человеком деликатным, потому что сразу же спохватился, поднял голову и с улыбкой, еще немного грустной, идущей откуда-то из глубины его размышлений, сказал: