со словом «могила» связать.

Я думал о всех погребенных,

о всем, погребенном во всех.

69

Любовь — это тоже ребенок.

Его закопать — это грех.

Но д в а ж д ы был заступ мой

всажен

пол поздние слезы мои,

и кто не выкапывал сам же

могилу своей же любви?

И д а ж е без слез неутешных —

привычка уже, черт возьми! —

мы ставим кресты на надеждах,

как будто кресты над детьми.

Так старит проклятая гонка,

тщеславия суетный пыл,

и каждый — могила ребенка,

которым когда-то он был.

Мы плыли вдоль этого мыса,

вдоль мрачных скалистых громад,

как вдоль обнаженного смысла

своих невозвратных утрат.

И каждый был горько наказан

за все, что схоронено им,

и крошечный колокол в каждом

звонил по нему и другим...

1970

ВАХТА

НА ЗАКАТЕ

Вахту я нес на рассвете вчера.

Сколько мной было загадано!

Ну а сегодня иная пора.

Вахта моя — з а к а т н а я.

Чем-то похож и закат на рассвет,

но, свою силу утрачивая,

свет потихонечку сходит на нет.

Ночь подбирается вкрадчивая.

70

Солнце уходит на передых,

солнце разбито, рассеяно.

Красного мертвенный переход

в серое, серое, серое.

В ичигах бродит, как будто тать,

сумрак шагами несытыми...

Время, когда еще можно читать,—

свободно, хотя относительно.

Сейчас бы мне чистого спирта глоток,

а закусить — хоть галошею.

Сейчас бы мне книгу любую, браток,

Любую, но только хорошую.

1967

ЗА

МОЛОЧКОМ

Н а ш к а р б а с мягонько —

в ивняк бочком,

а мы в деревню — за молочком.

Ведром побрякиваем,

идем,покрякиваем —

вот-вот ленчаночка качнет бочком

при коромыслице,

и губы в кислице,

и то, 'гто следует, у ней торчком.

'А на берегу коромысло лежит,

а по коромыслу повилика бежит,

а по коромыслу гуляют муравьи,

видно, в его трещинах своим-свои.

А на суглинке лодка сохлая,

д а в н о без неводов и верш,

лежит, как будто нельма дохлая,

обглоданная, брюхом вверх.

И, словно чья-нибудь сединка,

а чья — п о д и теперь узнай,

71

одна последняя сетинка

еще цепляется за край...

А сани удалые

в бурьяне под горой,

как будто удавили

их сорною травой.

И колокольчик ржавый,

забывший о езде,

к лишайнику прижало

скелетом С Т З.

Молочка?

Может, птичьего? Эх, мама-мамочка...

Кок понурился,

и боцман потух.

Никакой нас не приветствует петух.

Никаких — с губами в кислице — девчат,

и буренки никакие не мычат.

Мы не просим о несбыточном эпоху —

нам бы вляпаться в коровью лепеху!

Мы не просим неземных раев-садов —

лишь бы пес какой нас тяпнул за сапог!

Ах, как грохает проклятое ведро!

Наступить бы нам на теплое перо,

нам бы с кем поговорить —

хоть с дурачком!

...Мы на кладбище пришли за молочком.

Крест-накрест окна горбылем,

как будто избы крестятся,

прощаясь с тем, что там — в былом,

а в будущем не встретится.

Л и ш ь тучи ходят вверх и вниз,

летают и не тают,

как будто души мертвых изб

над крышами витают...

А за быльем-крапивой дымочек над избой—»

взъерошенный, драчливый комочек голубой,

72

Смоленой дратвы шорох, и шилом да иглой

там одноногий шорник

с тоскою держит бой.

На пришлых взгляд бросает:

«Ну что ж, заходь в избу!»,

а сам хомут спасает,

работает узду.

Покуда есть работа,

тоске людей не сжиты

Работа хочет что-то распавшееся сшить.

По шорницкой привычке пьет, сидя на полу: