Голод и ноющая боль в затекших мышцах разбудила его несколько часов спустя. Болезненно морщась, он потянулся и решил, что ему все равно придется либо покинуть комнату либо умереть с голоду. Кроме того, ему нужно было проверить расписание дежурств. Официально он все еще наслаждался трехдневным отпуском, предназначавшимся для охоты с Аристогетоном, но, возможно, из-за чрезвычайной ситуации, график изменили, и раз его не арестовали, то ему надлежало нести службу. Может быть, его участие в трагедии, разыгравшейся в тронном зале, на некоторое время упустили из виду и забудут в будущем? Ему оставалось только надеяться. Он пошел в столовую.

Там было почти пусто. Несколько небольших компаний, близко склонив головы друг к другу, говорили вполголоса, создавая тихое гудение. Костис отрезал себе ломоть хлеба и сыра, насыпал полную плошку оливок и зачерпнул миску тушеного мяса. Он положил хлеб на рагу, сыр на хлеб и аккуратно водрузил чашку с оливками на вершину этого сооружения, освободив вторую руку для кружки разбавленного вина. Он сел в одиночестве в сторонке, но прежде, чем успел прикоснуться к еде, был окружен товарищами.

— Есть новости? — спросили мужчины, усаживаясь на скамье по обе стороны от него.

— Я с рассвета сидел у себя в комнате, — сказал Костис.

— Тогда у нас есть новости для тебя, — ответил кто-то.

— Наверное, я их знаю. Телеус и остальные освобождены.

— Ты там был?

— Ты не был на дежурстве?

— Я был в толпе.

— Ай, глупая затея. Тебе нечего было там делать.

— Это точно, — согласился Костис. — Больше я такого не повторю.

— Значит, ты вернулся к себе? И ничего больше не слышал?

— А что еще было? — осторожно спросил Костис.

— О драке между царем и царицей.

Костис поставил кружку. Торжественным шепотом ему передали эту новость.

Царица прямо из тронного зала отправилась в апартаменты царя.

— Я хочу видеть моего господина Аттолиса, — сердито сказала она.

Никогда прежде она не обращалась к нему этим официальным именем.

— Я здесь, — ответил он, выходя к двери в ночной рубашке и халате, помятый и бледный, но решительный.

Он ждал ее. Царь прислонился к дверному косяку, в то время как его перепуганные слуги разлетелись по углам, как пучки соломы при первом порыве бури.

Царица набросилась на него, а он отвечал сначала спокойно, а потом со все большим раздражением.

— Ты позволишь мне наказать хоть одного преступника? — кричала Аттолия. — С чего ты вдруг так полюбил Телеуса, что стремишься сохранить его жизнь любой ценой?

— Я только попросил тебя пересмотреть твое решение.

— Там нечего пересматривать!

— Ты знаешь, почему он нужен мне.

— Не так уж и нужен, — заявила она категорично.

Царь проигнорировал ее категоричность.

— Сейчас больше чем когда-либо, — настаивал он.

— Он провинился.

— Это не совсем его вина!

— Значит, ты собираешься отменять мои решения? — Аттолия словно предлагала ему пойти на риск.

— Ты сказала, что я могу, — решительно ответил Евгенидис.

Он зашел слишком далеко, и царица замахнулась на него. Царь не пытался избежать удара. Его голова резко откинулась назад, и он ударился виском о дверной косяк. Он пошатнулся, но удержался на ногах. К тому времени, когда он открыл глаза, она уже подошла к дверям, а затем исчезла.

Прежде чем его слуги вышли из оцепенения, царь вошел к себе в спальню и закрыл дверь. Она захлопнулась с треском, похожим на выстрел из пистоля, и они услышали, как поворачивается ключ в дверном замке.

Сеанус попытался отпустить язвительный комментарий, но его острота притупилась о неожиданно пробудившуюся симпатию к царю.

— Вчера я подумал, что она его любит, — жалобно сказал Филологос.

— Я тоже. И что он любит ее, — подхватил кто-то еще.

— А теперь…

— А теперь я думаю, — сказал Иларион, прерывая дальнейшие рассуждения, — что нам всем незачем толкаться здесь, как прошлой ночью, и некоторые из нас могут лечь в постель.

Он положил руку на плечо Филологосу и подтолкнул его к двери небольшой комнаты за царской гардеробной, которую использовали как спальню для находящихся на дежурстве придворных.

— Кто знает, может быть, проснувшись, ты обнаружишь, что мир перевернулся еще раз?

Он оглядел остальных слуг, находящихся в комнате, как бы предупреждая, что обращается не только к Филологосу:

— Помните, что любовь царей и цариц непостижима для нас, простых смертных.

Если кто-нибудь и заметил, что он назвал вора из Эддиса царем, то предпочел ничего не говорить.