Почему он сегодня так резко говорит и кто повинен в том, что ему приходится гневаться? Оказывается, произвол допустили многие генералы, и даже из верховного штаба. Он, Гитлер, в самом начале наступления немецких войск на юге требовал наносить молниеносный удар на Туапсе. Он хотел скорейшего выхода к побережью Черного моря. Туда, на Кавказ, к побережью вели три грунтовые дороги. Одна, западная, от Майкопа на Туапсе, вторая — это Военно—Грузинская дорога и третья — в восточной части Кавказа, на Баку.

Из этих трех путей Гитлер считал наиболее важным первый — на Туапсе, поскольку лишь овладение городом Туапсе давало возможность использовать майкопскую нефть. Кому–кому, а Гитлеру было известно, что Германия остро нуждается в нефти, в бензине, без этого трудно будет вообще продолжать войну. И он требовал от своих генералов ударом подвижных соединений внезапно прорваться через Майкоп на Туапсе. Что же касается перехода по Военно—Грузинской дороге, то об этом не шла речь. Ее легко можно запереть; на ней есть очень большие искусственные сооружения, но зимой ее невозможно очищать от снега, так как для этого у немцев нет сил.

— Итак, я говорил: решающим является прорыв на Туапсе!. — возбужденно повторил Гитлер и, шагнув к столу, уставился злыми глазами на Кейтеля, отчего тот поежился. — А Иодль изменяет это просто по собственному усмотрению. Это невозможно! Я должен ожидать, что господа из моего штаба будут всеми средствами отстаивать мою точку зрения. Невероятно, когда кто–то из них едет и заявляет: «Я лично придерживаюсь другого мнения». Если я посылаю кого–либо от своего имени, то он не имеет права воспринимать взгляды других лиц, коль он послан представлять мое мнение.

— Мой фюрер, — склонился Кейтель, — я хотел бы еще дополнить ваши замечания. Он прежде всего не имел права отменять подобным образом ваше приказание, заявив мне: «Этот приказ не будет выполняться».

Это произвол, — перебил фюрер, — и поэтому я не могу больше работать с генералом Йодлем.

— Мне ясно, — кивнул Кейтель. Внутренне он уже уверился, что, отдавая в жертву Иодля, спасает себя, хотя и не переставал тревожиться: «А не набросится Ли на меня фюрер? Только бы не отстранил…»

В свою очередь, Гитлер продолжал:

— Ведь такое сотрудничество должно базироваться на абсолютной лояльности; без нее работа невозможна, не говоря уже о том, что Иодль не крепкий человек. Именно он прошлой зимой выдвинул предложение о разрешении кризиса — немедленно отойти назад. Послушавшись его, мы потеряли бы все. И тогда он представлял не мое мнение, которое ему было хорошо известно, а, наоборот, мнение слабых личностей… Генерал Иодль должен уйти, — вновь резко повторил Гитлер. — По моему мнению, заменить его можно только одним человеком, которому я лично доверяю и который приобрел боевой опыт, — это генерал Паулюс.

— Это вполне приемлемо, — поддакнул Кейтель. — Я бы лично не хотел вступать в защиту Иодля. Я и не думаю об этом. Я прошу вас, мой фюрер, не понять меня превратно. Все это затрагивает и меня лично. Если вы вообще доверяете мне, то Иодль не имеет права поступать подобным образом за моей спиной, без моего ведома.

Кейтель прощупывал почву и ждал, что на это скажет фюрер. Ведь все эти дни он жил. в тревоге и терзался — доверяют ли ему? Взглянул на Гитлера — у того было по–прежнему холодное выражение лица. Он о чем–то думал, вбирая в зубы верхнюю губу и покусывая щеточку усов.

— В каждом должен быть дух фанатизма! — сказал Гитлер.

— Яволь! — -воскликнул Кейтель, стараясь лишний раз польстить фюреру, и вновь заговорил о Паулюсе, о том, что его нужно немедленно отозвать на место Иодля.

— Генерала Паулюса в настоящий момент нельзя взять, — перебил Гитлер. — Он должен закончить сталинградское дело… Первое изменение, которое должно произойти, потому что тут действительно нельзя терять ни одного часа, — это немедленная замена генерал–полковника Гальдера.

Кейтель обрадовался и удивился столь неожиданному повороту мысли фюрера и в тон проговорил:

— Я тоже считаю — это наиболее неотложно. — И с губ его трудно и вынужденно сорвалось то, ради чего он и пришел на доклад: — Теперь я вынужден спросить — хотите ли вы оставить меня?

Кейтель выгнулся всею спиной и глядел на фюрера изпод бровей заискивающе, хотя и чувствовал, как веки от напряжения подергиваются.

Гитлер ответил не сразу. Прошелся по кабинету, искоса взглянул на Кейтеля, опять отвернулся, будто этой медлительностью проверял Кейтеля, и наконец сказал: