В этом же эшелоне ехал и Завьялов, но она не хотела с ним видеться. И пусть бы он совсем не попадался на глаза, когда она будет сходить.

От нелегких дум ее отвлек вошедший на остановке Тубольцев.

— Кипяточку принес, свет-Наталья. Заварочки у поваров разжился. Да ты чего такая постная? Захворала? — спохватился он, увидев ее хмурое, бледное лицо.

— Муторно на душе, — нехотя ответила она.

Тубольцев знал, что Наталья в положении, и старался угодить ей чем мог: приносил с кухни горячую еду, бегал за кипятком на стоянках, разогревал мясные консервы. И сейчас, поставив котелок на нары, он достал из вещевого мешка большущий кусок сахара, расколол его на несколько долек, разливать чай помедлил, чтобы покрепче заварился, потом налил в алюминиевую кружку, подал Наталье.

— А себе?

— Дозволь водочкой побаловаться, — улыбнулся Тубольцев и откупорил флягу, плеснул в свою кружку. — А ты бы не хотела малость на прощанье?

— Нет. Мне нельзя, — отказалась Наталья.

Тубольцев отрезал ломоть хлеба, посыпал солью и, прежде чем выпить, плутовато прицелился одним глазом к кружке.

— Злющее зелье — поморщился он.

К вагону подошел капитан Завьялов, весь перетянутый ремнями, в каске, с противогазной сумкой за плечом. Стройный, лоснящийся и чем–то довольный. Увидев его, Наталья быстро отвернулась.

— Можно? — спросил он, взявшись руками за перекладину, лежащую поперек двери.

Наталья промолчала. Не ответил и Тубольцев.

— Ну, как говорится, молчание — знак согласия, — усмехнулся Завьялов, подтянулся и ловко вспрыгнул. Постоял, оглядывая забитый медицинским имуществом вагон, потом перевел взгляд на Наталью, опустившую голову, сказал с небрежностью в голосе:

— Удивляюсь. И глядеть не хочет. Какая тебе гадалка наворожила?

— Если бы гадалка!

— Кто же?

— Ровно не знаешь. Умеют же иные ловчиться.

— Положим, это не совсем так… Голову чуть было не сняли, — хмурясь, ответил Завьялов.

— Тебя бы надо совсем вытряхнуть из партиирезко сказала Наталья, наконец взглянув на него — Совесть променял…

— Товарищ… как вас зовут? Выйдите на минутку, — обратился Завьялов к Тубольцеву, но Наталья запротестовала:

— Можешь говорить при нем все что вздумается. Пусть рассудит.

Тубольцев все же собрался было уйти, но эшелон тронулся, и он отошел в угол вагона, начал укладывать расползшиеся от тряски тюфяки, складные койки. Завьялов тем временем подошел к Наталье, протянул ей руку, но она сердито оттолкнула.

— Н-да, — буркнул Петр, — Помню, когда–то была другой. При одном взгляде таяла. А теперь…

— Глупой была, — перебила она, не поворачивая головы. — Доверилась. И кому? Эх ты… двуликий!

— Можешь по–всякому меня обзывать. Но вини и себя. Построже надо было вести, тем более замужней…

Наталья встала, посмотрела на него вспыхнувшими от гнева глазами.

— Уходи отсюда, слышишь? Или я тебя выброшу вон!

— Но–но, потише! — предупредил Завьялов, не повышая тона, и вдруг откровенно рассмеялся. — Мы оба грешны. И все–таки о прошлом жалеть не надо…

Улыбка с его лица сошла, он отвернулся, ждал, подойдет или нет. «Упрямая. Рожать едет, а строит из себя, — подумал Завьялов, — А впрочем, пусть. Провожу ее у всех на виду, а там — концы в воду». И еще поду мал: «Бабу нужно утихомирить, иначе поднимет рёв — всю карьеру мне испортит». Не поворачиваясь, только кося взглядом на Наталью, Завьялов опять заговорил:

— Пойми одно: нам с тобой очень мало осталось быть вместе. Скоро Грязи. Ты сойдешь, а мне ехать дальше. Не на курорт ведь, а в самое пекло. Может, случится, и не вернусь. На войне, сама знаешь… — Он еще долго говорил в этом духе, а Наталья, слушая, не могла припомнить, когда же этр он говорил подобные слова. «Ах, да, в злосчастной кибитке изливался: «Война все спишет».

— Брось, Петр, прикидываться. Слышала это от тебя не раз.

— Тем паче должна понять, хотя бы посочувствовать.

— Кому? — разгневанно спросила Наталья, — Тебе? Ты же трус! Собственного выстрела боишься. Трус ты и в жизни…

Услышав эти слова, Завьялов взбеленился, по лицу разлились белые пятна.

Наталья между тем продолжала:

— Где твоя клятва? Пустые слова! Вот он, ребенок, во мне копошится, — не стыдясь, приподняла она подол гимнастерки. — А ты испугался своего ребенка… Не бойся, сама выращу. А тебе несдобровать. Рано или поздно твоя мелкая душонка всплывет на поверхность. Сам схватишься за голову и будешь просить у жизни пощады, как жалкая тварь. Пришел… Зачем пришел? Чистеньким остаться захотел… Уходи! Ухо–о–ди, выброшу! — закричала Наталья не своим голосом. И зашаталась, медленно склоняясь на нары.

Тубольцев, вовремя подбежав, удержал ее.

— Зачем так… рвать себя. Не надо, Наталья, — проговорил он и строго посмотрел на Завьялова. — А вы? Как вы смеете?

— Молчать! — прикрикнул на него Завьялов. — Кто вам дал слово? И вообще — куда вы лезете?

— Не кипятись, — остановил его Тубольцев, — в сыновья мне годишься.

Эшелон, резко скрежеща, остановился в открытом поле. По вагонам перекинулось: «Во–о–зду–ух!» Завьялов оробело взглянул на Наталью и сполз в проем двери, порвав зацепившуюся гимнастерку — и не заметил. Побежал в канаву.