Шрифт:
— Немцы!
Паренек кинулся бежать, но запутался в ползучих жгутах ежевики, упал. И не мог ползти. Занемели от испуга ноги. На него разом навалились комендант и бургомистр.
— Что, гаденыш, попался! — беря его за горло, хрипел бургомистр.
— Взять! — махнул перчаткой комендант. — Я сам его допрошу.
Паренька подняли. Он зверовато озирался. Ни один мускул лица не шевелился. Лишь губы подергивались. Унял и дрожь губ, закусив их. Только ветер сваливал На глаза непослушный вихорок. Глаза не моргали.
Ему связали руки и поволокли.
Солдаты Гофмана от погони дальше уклонились. Вернулись к эшелону. Уже подкатила вызванная из Ковеля ремонтная летучка. Чинила путь.
Пришел местный отряд полицаев и продолжал прочесывать лес. Стрельбу вели неимоверную — скорее для острастки. Никого, кроме взлетающих сорок, не видели. Изредка на пути к Волчьему оврагу слышались хлопки взрывов.
— Партизаны, всех изловил… — приговаривал возглавивший преследование бургомистр. Лицо его пылало. Умаялся так, что гудели ноги. Но… шаг, еще шаг…
К становищу партизан, увиденному наконец на лесном солнцепеке, подбирались крадучись. Перебегали. Останавливались. Вслушивались — молчание. Залегали, ползли. И опять — молчание. Потом рванулись на штурм. Простреливали шалаши, кидали гранаты в землянки. Когда же горячность спала, обескураженные полицаи поняли, что партизаны покинули становище гораздо раньше. Посреди поляны на высоком шесте висел фанерный лист. «Поцелуйте нас в ср…» — было тщательно выписано углем и для наглядности изображено на рисунке.
— Этот старый бес попутал! — ругнулся бургомистр и поспешил в поселок. Переходил через полотно дороги подальше от эшелона, чтобы не попадаться на глаза майору.
Еще издалека, подбегая к сараю, крикнул часовомуполицейскому:
— Выводи старого плута! Самолично буду расстреливать.
Ворота распахнулись. Полицейский с автоматом на животе и следом бургомистр нырнули в сарай.
Огромная проделанная в плетневой стенке дыра — вот все, что осталось от проказ Жмычки…
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Туманными тропами, когда еще не развиднелось, двигались партизаны. Заброшенные в эти нехоженые леса волею судьбы, двигались уторопленно, не имея возможности медлить, потому что задержка хоть на час могла оказаться для них гибельной.
Лес разбежался по угорьям. Подняться и взглянуть — солнечные дали стелются до самого горизонта. А подняться нельзя — опасно. И приходится двигаться низиной, по непролазной темной пуще. Старые, высохшие й острые, как иглы, нижние ветки елей кололи, все руки в ссадинах. Черные намокшие кусты хлестали по лицу.
Показалось озеро. Вскипала у берегов рябь, дыбилась на просторе против ветра волна, накатывалась одна на другую, захлестывала.
Кружно обходили озеро. Становище на глаз облюбовали по ту сторону, на сухом, песчаном взгорке урочища. Одни сразу принялись тесать колья, натягивать палатки, другие — разделывать телячьи парные туши, чистить бульбу.
— Катерина, нет ли у тебя, голуба, перчику?
— Найдется. Подсыплю, как понадобится! — усмехнулась она.
Вынесла на руках козленка к зеленой лужайке. Поставила его, а он падает на своих тупых, мохнатых ножках. Потом тыкается мордой в траву, щиплет сизыми губами. «Совсем еще несмышленыш, как малое дитя», — вздохнула Катерина.
Подумалось ей, что напрасно оставила Алешку там…
Света подносит козленку соску, надетую на бутылку. Козленок захватывает лакомую влагу, пьет, дрыгая хвостом. Напившись, отходит и тотчас, избоченясь, прыгает с подскоком, крутнув безрогим лбом.
— Да он бодается! — кричит Света. — Ишь какой сердитый…
День унимался в трудах и суете. Дотемна еле управились разбить лагерь, сплести шалаши, сделать из жердей загон для скота. Недоеные коровы ревели. Катерина не умела доить, пришлось самим мужчинам подсаживаться под коровье вымя и тянуть заскорузлыми руками длинные обвислые соски. Коровы не давались, лягали.
— И подсунут же брыкливую, — ворчал дед Янка Корж. — Чтоб тебя бык укатал!
К шалашам Янка пришел с пустым ведром. Зипун на груди был мокрый от молока. Молоко стекало каплями и с бороды.
— Ты что, дед… Креста на тебе нет — все вылакал! — размахивал руками кашевар.
— Не корова, а тигра. Саданула, чуть дух не испустил.
И действительно, дышал он неровно, с шумным присвистом, поперек щеки краснел рубец.
— Оно, конечно, на бедного Янку все шишки валятся, — подтрунивал повар. — Умелого не то что корова побоится лягнуть — пуля стороной обходит.