— А я на шута, что ли, похож? — заулыбался вылезший из подвала и провел пухлой ладонью по голове, оставив на макушке рыжие бороздки от пальцев. — Докладывайте. Я и есть командующий, генерал Шумилов.

Бусыгин вздрогнул, вытянул руки по швам и кое–как невнятно доложил, что штурмовая группа переправилась через Волгу.

— Как переправилась? — командующий вздернул щетину жестких бровей.

— Своим ходом махнули, — ответил Бусыгин. — На лодке.

— Когда? И как вы сумели по горящей реке?

Бусыгин напрягся еще строже и сдержанным от удивления голосом доложил, что переправились сегодня утром.

— Река, товарищ командующий, и вправду горит. Но мы…

— Огнеупорные! — провозгласил командующий и сграбастал Бусыгина ручищами, начал трясти его. Потом обернулся, громко окликнул: — Адъютант, почему завтрак не несут? Поторопи, да чтоб на двоих… Проходи, проходи, голубок! — покашливая и грузно садясь за стол, говорил командующий. Он был в простой, побелевшей от давности гимнастерке.

Подвал, куда командующий зазвал Бусыгина, был длинным складским помещением. Горели электрические лампы, питаемые от батареи. Одну половину занимали ящики с наклейками, банки из белой жести, другая — передняя половина — была приспособлена для него, командующего. Сюда были втащены широкий стол с круглыми резными ножками, венские гнутые стулья, в углу навалом лежали гранаты, ручной пулемет, трофейный плоский автомат, два противогаза в брезентовых сумках, каска, горка консервных банок…

Все это успел разглядеть Бусыгин, пока командующий занимался какими–то бумагами. Наконец принесли на завтрак сухую колбасу и рыбные консервы.

— Ну как там в России? — спрашивал командующий.

— Да так… Живут,, можно сказать… — Бусыгин смотрел на командующего и, догадываясь, что таким ответом не удовлетворил его, крякнул и продолжал: — Проехал я, можно сказать, полсвета, многие города повидал — Москву, Казань, Мичуринск… — припоминал он места, через которые проезжал в эшелоне. — Потом, значит, стояли на станции Грязи, ну и Ртищево.

Командующий усмехнулся:

— Это совсем не дальняя Россия. Ртищево — это уже прифронтовая станция…

— Ну да, про то и говорю, — нашелся Бусыгин, — к фронту ехал. Вот к вам сюда…

— И как у нас — жарко? Нравится?

— Оно, товарищ командующий, ежели разобраться… — Бусыгин помедлил, собираясь ответить более разумно, а собеседник не унимался:

— Да чтр это вы заладили: «товарищ командующий, товарищ генерал…» Вроде я и родился им, и нет у меня имени. Зовите меня просто Михаил Степанович, а по фамилии Шумилов.

Грубоватый голос командующего и манера держаться просто, слишком просто, сразу настроили Бусыгина на откровенность, и он, в свою очередь, сказал:

— А мое прозвище Степан.

— Это не прозвище, — проговорил Шумилов. — Вот когда мальцом я был и на селе меня дразнили: «Мишказдоровяк» — это прозвище. А тебя как окрестили?

— Верзилой, а чаще Лохмачом дразнили. Нестриженым всегда ходил, вроде с медведями в берлоге жил.

— Сибиряк, значит, — догадался Шумилов.

— Сибиряк, — погордился Бусыгин.

Разговор свели к войне. Командующий спросил, какие прогнозы предсказывают солдаты относительно ближайших дней.

Степан крякнул и, осмелев, разохотился:

— Прогноз один… Немец не пройдет. Выбьем у него веру из–под ног.

— О чем ты? Какая вера? — спросил заинтересованно командующий.

— Не возьмет он Сталинград, упрется в Волгу и тут захряснет.

Командующий обратил к нему усталое, потемневшее от гари лицо. От частых бомбежек и канонадного гула в голове у него шумело, на ум не шли никакие мысли. А тут вдруг слова: «Немец не пройдет… Не возьмет…» И откуда он это берет, рядовой человек, что это — блажь, предчувствие или…

— Тебе что, гадалка наговорила или сорока на хвосте принесла? — усмехнулся Шумилов.

— Своим умом дохожу. Своим умом, — рассудил Бусыгин. — Вот я, допустим, полководец, Михаил Степанович, и, предположим, веду войска на город. Так… Когда веришь, что возьмешь, так разваливать не будешь, потому как твой станет и в ём жить, зиму коротать. Но какой толк битый кирпич получать за свои усилия, за кровь пролитую? Никакого. Слишком дорогое удовольствие.

— Значит, немцы идут на город и не верят? — переспросил командующий. Для него всякая логическая мысль становилась очевидной истиной. Но все–таки поколебался, желая проверить свои собственные догадки: — А не лучше ли предположить, что разрушали они город вынужденно, так сказать, на огне, на развалинах захотели въехать. И устрашить чужую, то есть нашу, сторону?