Паршиков молча наблюдал за этими приготовлениями, пытался разобрать надписи на лекарствах, но не смог — латынь не поддавалась непросвещенному. «Умная баба, ученая», — подумал Паршиков, заглядываясь, как Наталья спокойно, уверенно что–то отсыпала блестящей лопаточкой, взвешивала на маленьких весах, помешивала в белой посудине.

— А ты не спутаешь? — не удержался Паршиков. — Гляжу я, все порошки у тебя белые, одинаковые. — В голосе его появилась робость.

— Не спутаю, — скупо ответила Наталья.

— А чего ж это будет такое?

— Питье тебе приготовлю. Выпьешь, чтоб заражения не было.

— А ты сказала — мазь? — посомневался Паршиков.

— Не учи.

— Ну ладно, — согласился Паршиков. — Тебе виднее. — И уже молча смотрел на желтое масло, которое под умелыми руками Натальи становилось белым и пенистым.

Все приготовив, Наталья устало разогнула спину:

— Теперь начнем лечиться. Ты откинь голову.

Паршиков прислонил затылок к высокой спинке стула, пошевелил головой — удобно и закрыл глаза. По лицу мягко заскользила мокрая вата, что–то слышно шипело и пощипывало. Больно не было. «Умелая, — удовлетворенно подумал Паршиков и похвалил себя за то, что обратился сюда. — В чужом–то месте с документов бы начали. Попробуй докажи, кто ты, что…»

Лицо, смазанное мазью, больше так не беспокоило. Вместо огненной боли чувствовался приятный холодок.

— Все, Паршиков. Можешь открывать глаза, — както очень спокойно и просто сказала Наталья и добавила: — Легче?

— Куда там! — радостно подтвердил Паршиков. И, выпрямляясь, спросил: — Все?

— Теперь выпьешь лекарство, и будет все. — И она поднесла к его губам кружку с мутной водой. Паршиков заглянул, понюхал. Ничем не пахло. Помедлил тревожно: «Не дала бы отравы».

— А ты вот что, сперва сама попробуй. — И он хитро заглянул в глаза Натальи.

— Боишься? Зря. — Она улыбнулась и отпила два глотка, — Теперь будешь пить?

— Теперь буду, — И на всякий случай спросил: — А оно горькое?

— Нет. — Наталья чуть пожала плечами. — Как маленький. Пей. Оно сладкое.

Паршиков залпом выпил, ощутив на языке сладковато–приторный вкус.

— Ничего. Пить можно. — И вытер ладонью губы.

— На, запей тепленьким, собьешь привкус во рту, — И Наталья налила в ту же кружку из чайника.

— Теперь помощь оказана, померяем температуру — и все.

— И так ладно, — почувствовав блаженство во всем теле, — ответил Паршиков.

— Проверить надо, — строго сказала Наталья, — Может, каких порошков придется с собой дать, — И сунула ему термометр, — Дольше терпел и пятнадцать минут потерпишь, — И она стала медленно, затягивая время, расставлять лекарства по местам.

Паршиков прижал покрепче согревшийся градусник, вытянул ноги и довольно улыбнулся.

Приятное тепло разливалось по телу. Он прикрыл глаза, но из–под опущенных век следил за Натальей, пока ее стройная фигура не превратилась в белое расплывчатое пятно. Потом пятно слилось со стенами.

Через десять минут Паршиков спал, беспомощно уронив голову набок и свесив по сторонам руки.

— Теперь — уже все! — вслух проговорила Наталья и, не оглянувшись на Паршикова, быстро вышла.

От медпункта до сельсовета было минуты три ходьбы. Но даже за эти минуты Наталья до конца почувствовала, что сделала нечто большое, важное: она выполнила не только долг врача, оказав помощь больному, но и долг гражданина.

«Правильно я дала ему снотворное, — говорил в ней этот голос гражданина. — Не скоро проснется, а придет в себя — поздно будет. Второй раз не выпустят». — И с этой мыслью она открыла дверь в сельсовет.

Повестки приносят чаще в неурочное время — в ночь или под утро…

Для Верочки, когда старик Акимыч в заполночь постучал в окно и позвал ее, окликнув по имени, — для нее было полной неожиданностью, что почтарь вручит ей да еще под расписку повестку.

Подумалось, на суд вызывают, по делу Паршикова. Перепугалась Верочка, страшно стало. А почтарь Акимыч щурит глаза и приговаривает:

— Извиняюсь, касатка, чего загорюнилась? Пошто кручина на милом твоем личике? В армию зовут?.. Ежели бы сбросить эдак лет пятнадцать, я бы тоже махнул на передовую бомбардиром. А? Что, не веришь, гожусь ли в бомбардиры? Гожусь. Когда я был молодым, то ходил грудь колесом. Это теперь не грудь, а скорлупа яичная.

— Будет вам, папаша, напрасно на себя наговаривать, — возразила Верочка.

— Да и то верно. Глядишь, следом за тобой тоже призовут в армию. Нащет стратегии мы кумекаем…

Верочка еще не знала, что в действующую армию берут или где–нибудь в тыловой части будет служить. А хорошо бы сразу в эшелон и на фронт. Ей вдруг пришла на ум дерзкая мысль попросить командование отправить ее служить в ту часть, где служит и Алексей. «Вот здорово!» — воскликнула она, прикручивая фитиль в лампе, чтобы лечь спать. Но и лежа в постели, на двухспальной кровати, рядом с Натальей, она не переставала волновать себя радужными думами.