Вскочил Козырев, ошалел, чем–то встревоженный во

сне:

— Что, опять? Уже, да?

— Мою шинель посмотри, а то уведут.

— А спать можно, товарищ младший лейтенант?

— Только шинель мою, говорю, не проспи.

— Боже мой, это блаженство! — едва не всхлипнул Козырев и, облапив шинель взводного, тут же уснул.

Пряжкин убежал вниз по оврагу еще кого–то искать, а Охватов пошел к полковым шалашам, повторяя в уме свое письмо. Он знал, что письмо его жестоко, что Шура, возможно, и не заслужила столь сурового его осуждения, и страдал от этого, испытывая злое удовольствие от своего страдания. «Она не должна была участвовать во всем этом ужасе. Кому же я расскажу, что мне довелось пережить? На нас двоих и на наших детей хватило бы моих страхов и мучений. Она же знала, что от одних только алчущих глаз можно сделаться порочной. Я не верю ей…»

На склонах оврага, под кустами и деревьями, солдаты рыли окопчики, щели и, наработавшись, сидели рядом с выброшенной землей, курили, без ремней, а иные и без гимнастерок, и что–то мужицкое, домашнее было в их опущенных плечах и спокойных, отдохнувших глазах. На развилке оврага, в поломанном орешнике, тоже были нарыты ямки, а свежая глина затрушена уже подвинувшей травой. У крайних ямок грелись на солнышке два солдата и о чем–то заинтересованно беседовали. Перед ними лежали сатиновые кисеты, книжечка курительной бумаги, а на развернутой пилотке — кремень с обломком рашпиля и ватным шпуром в трубке. «Земляки или друзья — хорошо, — позавидовал Охватов. — Оба кисеты вывалили, кури на здоровье. А небось и не знают, кто у кого в гостях».

— Журавль межи не знает, — говорил один, а другой причмокивал губами и соглашался с ним:

— Только, только.

— Штаб полка в какую сторону? — спросил Охватов.

Тот, что говорил о журавле, со впалыми щеками и выпиравшими в расстегнутый ворот нижней рубахи ключицами, крикливо обрадовался:

— Товарищ младший лейтенант, так вы, оказывается, живехоньки?

— А почему бы мне и не быть живехоньким?

— Да ведь мы тогда от школы–то удрали. Подумали, копец вам.

— Ты хоть бы не признавался уж: ведь без сапог драпал.

— Без сапог, товарищ младший лейтенант. Натурально.

— Счастье твое, что патронов у нас не было.

— Неуж стреляли бы по спинам?

— Я, кажется, про штаб полка спрашивал…

— Правильно идете, товарищ младший лейтенант. Повыше туда будет.

Отходя от солдат, Охватов слышал, как они переговаривались:

— Обрадел я, как перед праздником, — думаю, жив человек. И на–ко тебе — праздник!

— Они, молодые лейтенанты, все уросливые. А ты распраздновался. После праздника с подглазником, Прохор Ильич, ха–ха. Ответил он тебе: «патронов не было». М-да.

* * *

Вечером, часу в шестом, помощник начальника штаба полка по разведке капитан Тонких в сопровождении трех полковых разведчиков выехал на передовую, чтобы установить наблюдение за обороной противника и выбрать место поиска для дивизионной разведки. А в обед майор Филипенко проводил в штаб дивизии группу солдат во главе с младшим лейтенантом Охватовым. В группу для дивизионной разведки солдаты были подобраны только по желанию. Просился, правда без особой настойчивости, Козырев, но Охватов решительно отказал ему:

— Подворотничок у тебя, Козырев, очень белый. Боюсь, немцы засекут сразу.

— А я ведь серьезно, Коля, хотел попытать себя.

Охватов взял Козырева под руку и отвел в сторонку:

— Надо тебе, Козырев, поберечься. Одно дело — мы, и другое — ты. Кто же после войны–то расскажет нам о «Леди Макбет Мценского уезда»? Вот то–то.

Козырев не возражал. Глядя с тоскливой покорностью, хорошо понимал, что за легкой иронией младший лейтенант скрывает и не может скрыть какую–то свою горечь.

— Может, и тебе бы отбояриться, а, Коля?

— Нет, Филипп Егорыч, сейчас уже поздно. Да и не мне, так другому идти. Все из одного места и одного теста. Тоже робеть человек будет. У меня робость, Филипп Егорыч, до того, как переломлю сам себя. Уж я знаю.

— Да ведь когда он наступит, этот перелом.

— Прошлый раз, под Влаговкой, стыдно говорить, пока ждали вылазки, я все свои рукавицы изжевал, чтобы зубы не стучали. А вышли на нейтралку — будто рукой все сняло: ни страха, ни робости. Только и есть что пот хлещет по роже да руки зашлись от стужи. Но в руках железо: в одной — кинжал, в другой — автомат.

— Даже не представляю, как это все происходит.

— А просишься.

— Возле тебя обтерпелся бы. Думаю, обтерпелся бы. А ведь я мог бы пригодиться: я немецким совсем неплохо владею. Говорю.

— Что ж ты мне раньше–то не сказал?

— Да вот не к слову все. Берешь, значит?

— Нет, Филипп Егорыч, не возьму. Но мы еще поговорим с тобой и о леди Макбет, и о России.

Охватов пожал руку Козырева и направился к своим солдатам, которых выстраивал перед штабным шалашом рядовой Недокур. Козырев посмотрел вслед младшему лейтенанту: «Ни пуха тебе, ни пера, дорогой Коля. Имя мое и отчество знает, а назвал впервые. Не называл бы лучше — почужей бы расстались. А то вот…» И заторопился Козырев в свою роту, чувствуя себя осиротевшим вдруг и одиноким.