Меня вдруг обуяла страстная тоска по Бретани. Не пройдет много времени, как Бретань будет для нас потеряна.

Что за игру затеяла судьба со мною? С момента вторжения союзников моя дальнейшая судьба вообще стала непредсказуема. Что еще ждет меня?

В Отделе царит кипучая деятельность: на полуторку операторы грузят серые ящики, в гараже разукрашивают грузовики разводами маскировочных пятен и линий. Повсюду витает дух настоящей лихорадки, словно объявлена настоящая мобилизационная кампания.

Наконец, Бисмарк отдал приказ собраться все офицерам в столовой. Как всегда занимаю место позади строя – оттуда наблюдаю, как он своею тушей чуть не наваливается на труппенфюрера.

«На основании секретного сообщения командования, могу – с соблюдением определенных требований секретности, конечно же – сообщить вам, что противник высадил лишь небольшую часть своих бандитов. Все остальное – это грязный обман!» – доносится до меня его речь и почти в унисон с его словами проносится мысль: Так я и думал! «Но мы не попадемся на его удочку, – гремит Бисмарк дальше, – В попытке высадиться занято более 10 дивизий. На основании докладов разведки известно, что в Южной Англии наготове находится, по крайней мере, вшестеро больше. А значит, высадка главных сил будет не на побережье Нормандии, а в Па-де-Кале . Противник не брезгует ничем, чтобы обмануть нас. Например, восточнее Орнэ были собраны одетые в форму десанта куклы – в человеческий рост, начиненные взрывчаткой – так поступает враг, желая замаскировать свою высадку. Так что это – всего лишь учебная тревога! А истинная битва произойдет ЗДЕСЬ…» – издав это зычное «здесь», Бисмарк резко выкидывает правую руку вверх и растопырив пальцы, накрывает ладонью все устье реки Сомме , – «Но здесь враг умоется не водой, но своей кровью! Ведь именно здесь мы укреплены лучше всего!» закусив удила, погнал своих скакунов дальше: «мы поведем эту битву за всю Европу и все ее народы. Страстно и с фанатической решимостью и собрав воедино всю нашу веру и энергию сердец!». Шеф до того разошелся, что лицо его стало красным как у вареного рака. Наблюдаю его, как этнолог вновь открытый вид. Одновременно задаюсь вопросом: где он так навострился трепаться? А может это всего лишь личное творчество?

Вокруг раздаются голоса: «Высаживаться на открытое побережье, это же полная ерунда! Они не могут там высадиться!» – «А в Сицилии они же так сделали!» – «И тут же попали под наш кулак!» – «Точно как при Дьеппе когда-то!» – «Здесь даже слепому видно, что это чистый блеф!» – «Я и говорю: Как при Дьеппе!» – «Они тут же попадут в нашу ловушку!» – «А мы их здесь и оприходуем!».

Чувствую себя в сумасшедшем доме. Надо бы смыться, но какое-то чертово чутье удерживает меня здесь. Жадно впитываю всю эту болтовню.

Радио Вермахта приносит известия о тяжелых боях на побережье. Приходит приказ Фюрера: «Высадившиеся войска противника должны быть сметены в море до полуночи». Должны? Хорошо сказано: Должны! Если он и в самом деле так сказал, то видно здорово осерчал: это я знаю по опыту.

Вновь встречаю Йордана. Мы одни и потому он шепчет: «Столько идиотизма в одном кульке я еще не встречал!» – «Зато они видят уйму войск в Южной Англии и будто бы понимают в этом толк» – шепчу в ответ. «Еще бы! Но вряд ли они просчитали наиболее невероятный для них момент, чтобы сообщить его нам! Скорее всего, союзники вклинились в территорию гораздо глубже, чем сообщают официальные источники»…

Словно уловив мои мысли, Йордан глубоко вздыхает и затем выпаливает: «Конечно, все выглядит так, словно Бисмарк, а значит и командование ВМФ, имеют логику в своих словах. Они, по Адаму Ризе , рассуждают так, что высадка с моря невозможна там, где нет поблизости гаваней или портов. Высадиться-то можно везде. Но что делать со снабжением десанта? Ведь оно возможно только кораблями, которым надо куда-то пристать».

Внимаю Йордану с открытым ртом. Он же продолжает, будто великий стратег делать научный военный доклад: «И здесь мы сталкиваемся с так полюбившимся нам правилом: «Не может быть того, чего быть не может»»… Йордан переводит дух, словно собираясь с силами, и продолжает: «Мне очень симпатичны наши отцы-командиры, если они точно раскрыли планы злого врага – настолько точно разгадали его замысел. Но так как злой враг это тоже знает, он проложил – а это уже как пить дать – ложные следы, на которые мы и наткнулись. А еще есть и такой момент: шуруп ввертывается с каждым оборотом все глубже. Наши чуют запах жаренного, и, сообразно их разумению, реагируют будто бы не так, как того хочет противник. Но в один прекрасный момент вдруг выясниться, что враг с самого начала делал все так, будто хотел сработать с трюками и уловками, ведь слепому ясно, что он действует так понятно для нас вовсе не из добрых к нам чувств».

Откуда все это у Йордана? Его слова звучат так, словно со мной говорит Старик. А Йордан продолжает: «И тут есть чему удивляться…. Так или, похоже, петляет и заяц от охотника. Невероятно: место высадки и в самом деле считается самым неудобным. Видишь, теперь и я заразился страстью стать великим стратегом!»

Чтобы выйти из Отдела, отговариваюсь репортерской работой – с блокнотом и фотоаппаратом понаблюдать за реакцией французов на сообщение о Вторжении. Это могло бы, холодно сообщаю адъютанту, заинтересовать Берлин. И становлюсь довольно смелым: для того, чтобы сделать свою работу качественно, мне нужна партия изопанхроматической пленки.

– Сколько? – интересуется адъютант.

– Десяток, если можно.

Все улажено, и я хвалю себя: чертовски хорошая мысль! Мне и особо извиняться не придется, если вернусь в Отдел попозже.

По пути в отель на глаза попадается гравюра Шарля Мериона из руководства «Искусство гравировки», которую я таскаю с собой повсюду. Это «Черт из Нотр-Дама». На правой половине овала господствует могучий рогатый и крылатый Сатана, высоко облокотившийся на искусно выгравированные крепостные башни, и поддерживает обеими руками гримасничающую рожу. Для усиления ужасности картины над теснотой крыш и фасадов зданий и взметнувшейся вверх башней готической церкви, изображена стая летящих ворон, а Сатана далеко высунул изо рта под острым кривым носом толстый язык.

Никакой «книжный» лист – даже кисти Макса Клингера – не поразил бы меня так, как этот странный овал составной гравюры из Франции. Я мог бы дорисовать ноги этого чудовища: столбы уходящие в глубины Парижа на сотни лет.

В голове зловещий ансамбль, составленный Сатаной Мериона и этой химерой.

ПАРИЖ – ПОСЛЕ ВТОРЖЕНИЯ

Город Байе был захвачен Союзниками на рассвете безо всяких разрушений. Теперь уже отпали последние сомнения в том, где высадятся главные силы противника. Не в Норвегии «Страны судьбы нации», как назвал ее Гитлер, не в Ютландии, не в Па-де-Кале – и даже не в Сен-Назере.