Теперь уже и Франция окончательно разрушена. Такие разрушения невозможно восстановить. Что же будет после войны?

А откормленные парни из Огайо и Канзаса переправляются через Атлантику, чтобы быть перемолотыми в мясорубке войны. Русские, евреи …. Возможно ли вообще представить, что одно единственное чудовище в образе одного человека может превратить весь мир в дурдом? Что происходит в мире? Что задумала извращенная природа?

В голове все перемешалось. «Соберись! Хватит хандрить!» – приказываю себе, работа – вот лучшее средство от хандры.

Итак, вперед! И опять фотографирую эти развалины. Задокументировать, как все это выглядит! Сохранить на все времена то, что сотворили эти вандалы с прекрасным средневековым городом….

Йордана нигде не видно. Интересуюсь у водителя, не видел ли тот его.

– Только слышал, господин лейтенант. Я имею в виду мотоцикл….

– Ну и что? – спрашиваю нетерпеливо.

– Когда я вышел, он уже позавтракал.

– Может, он захотел что-то сделать на свой страх и риск, – говорю и тут же замечаю, что несу ерунду, – Вероятно, мы для него слишком скучны или осторожны. – Тут же добавляю.

Водитель понимающе глядит на меня. И произносит: «Я видел, что фуражка, которая была у него в багаже, это просто пилотка. А еще у него была тельняшка. Если он сбросит форму, то вполне сойдет за гражданского ». Водитель не мигая смотрит на меня, ища одобрения. Смотрю на него в глубокой задумчивости.

Ах, Йордан! Ну, дает! Просто смылся – но как долго готовился к этому…. Я бы ему пожелал всего наилучшего.

Йордан не оставил в номере никакой записки.

Могу представить себе его действия: он едет до Канна, затем, оставив мотоцикл как можно ближе к какой-нибудь деревушке, той, что ближе всех к линии фронта – брошенной или ничейной – красиво уложит снятую форму, напялит пилотку, запачкает сапоги и брюки и на следующее утро, смешавшись с толпой французов, будет приветствовать отступающие войска. Французский язык этот бестия знает довольно хорошо. А потом выйдет на экипаж какого-нибудь танка и заговорит по-английски – нет, скорее по-американски – да, нет, он же его не знает! А когда они захотят увидеть его мотоцикл, он им его с удовольствием покажет. А то, что форма и фуражка ему подходят, Йордан докажет кому угодно.

В любом случае хорошо продумано: мотоцикл, поездка в одиночестве. Хитрая бестия этот Йордан! Это, наверное, здорово удивит Бисмарка. А душка Йордан не может в конце всего провалиться… – полная чепуха!

Что подвигает меня, собственно говоря, разыгрывать здесь героя войны? Можно было бы тоже раствориться в этой неразберихе. Водителю тоже понравилось бы, если бы мы уютно устроились где-нибудь вдали от фронта, и я просто высосал бы из пальца несколько сообщений, для необходимого в такой ситуации алиби. Но не хватало мне еще заговора с этим парнем!

Когда Руан остался далеко позади, водитель, поковырявшись в кармашке левой двери, протягивает мне маленькую папку, сопровождая свои действия словами: «Свинство, а не фотографии!» я аж вздрагиваю. Водитель объясняет, что купил их «прямо под Эйфелевой башней».

Это плохонькие фотографии обнаженных натурщиц с картин в Лувре. Надо ли расстраивать его и сказать, что вот то, что у него в руках, является знаменитыми картинами, висящими на стенах известного музея?

Возвращая папку обратно, бросаю лишь одно слово: «Здорово!»

Прилив и отлив вздыбливают Сену до самого Руана. Во время прилива вода полностью поглощает длинные, низкие полуострова, пронзающие Сену с двух сторон. На обоих ее берегах едва различимы улицы. Вогнутые, вымытые скалистые уступы делят здесь течение реки, словно огромные стены. В этих стенах видны отверстия: темные штольни для складирования – по виду настоящие комнаты. Перед отдельными пещерами висят на веревках пестрые тряпки.

Вот пятнистые коровы. Их коричневые шкуры покрыты небольшими пятнами. Некоторые словно леопарды. Пасутся, наклонив головы. Резкий ветер бросает в лицо соленые капли: море заявляет о себе.

Ферма, белые здания с черными фахверками. Открытые выгоны на пастбищах: тяжелые балки, многослойные соломенные крыши. Рядом с проезжей частью стоят дома из красного кирпича, как в Мекленбурге. На выезде расстрелянный в пух и прах угловой дом.

ГАВР

В Гавре хочу сразу попасть в порт. В качестве провожатого беру с собой солдата-зенитчика. Однако и с провожатым мы основательно плутаем по разрушенным улицам. Нигде ни одного человека и не у кого спросить дорогу. Солдат, извиняясь, объясняет, что почти все улицы разрушены, а по новым обходным путям довольно трудно сориентироваться.

Повсюду разбомбленные здания. Зияющие бреши в жалких фасадах. Их огораживают временные заборы. На заборах предупреждающие таблички: «Неразорвавшаяся бомба».

Среди развалин, словно затерянный реликт давно прошедших времен стоит Hotel de Ville, здание XVI века.

Стреляют зенитки. Ну и ну! В небе, к счастью, обнаруживаю лишь одинокий вражеский самолет-разведчик. Все выглядит так, словно зенитки серыми облачками шрапнели стараются несколько разнообразить общий вид.

Попадаем в район современных зданий: притязательные административные здания трансокеанских служб стоят рядом с новыми зданиями складов на сером бетоне пирса. Башня с часами круто вздыбилась, словно перенесенная из какого-то итальянского города.