– Хотел бы я сейчас узнать, как ты вот это пережил, – говорю и киваю на его загипсованную ногу.

– Ну, ты же уже все знаешь об этом! Я по тебе это увидел лишь только ты вошел ко мне в палату.

– Так это была твоя собственная граната?

– Что значит «собственная»? Я просто перебросил ее одному диверсанту, который стрелял из руин дома направо и налево.

– В штаны ты, наверное, наложил при такой передаче?

– Почему бы и нет? Там же не было ни одного настоящего укрытия.

– Потому ты и получил все осколки?

– Ну, так что, – взрывается Старик. – Как командир флотилии, я имел на такие действия все права. Ведь если я не ошибаюсь, от меня сегодня ждут работы головой, а не ногами.

После такой пылкой речи молча оглядываю палату и киваю ему:

– Тебе тут неплохо!

– Наши ВМС знают, что требуется его героям! – С пафосом парирует Старик.

При этих его словах в дверь протискивается матрос-санитар с огромным букетом цветов и медленно подходит к нам. Затем вытягивается по струнке и сбивчиво произносит:

– Это для Вас, для Вас, господин капитан-лейтенант!

Старику аж дыхание перехватило:

– Это что такое? От кого это?

– От одной француженки, господин капитан-лейтенант!

– Признаюсь, я здорово удивлен! – качаю удивленно головой.

Поскольку матрос все еще стоит у кровати Старика, тот обращается к нему:

– А как она выглядит?

– Брюнетка, господин капитан-лейтенант!

– Хм. Вполне прилично. Правда? – Отвечает Старик, имея в виду при этом букет цветов.

Мне почему-то не хочется смотреть ему в лицо. Смотрю на букет так, словно желая пересчитать все лепестки на цветах. Затем киваю с глупым видом и с трудом выговариваю:

– Бог ее знает! – Но говорю это с некоторой фальшью в голосе, и Старику это заметно:

– Подозреваю, что это может быть госпожа Сагот…, – произносит он медленно. Эти слова должны были прозвучать как бы вскользь, но голос изменяет Старику. Эти его слова я слышу словно из далека. В голове все перемешалось. Каким образом, откуда узнала Симона о том, что Старик лежит в лазарете, когда я лишь недавно узнал об этом. Мои нервы готовы лопнуть. Все эти волнения и переживания последних суток значительно уменьшили их прочность. Черт, мне надо собраться, чтобы не допустить нервного срыва.

Теперь никаких дурацких вопросов! Украдкой бросаю взгляд на наручные часы: время меня здорово поджимает. До Савенея ехать и ехать, а мои вещи все еще не упакованы. Как пробраться в Сен-Назер через развалины, это тоже пока нерешенный вопрос. Из-за недостатка горючего, на вокзал в Савенее пойдет колонна сборного транспорта.

– Я должен идти! – произношу, глядя Старику в глаза.

– Да, тебе уже пора! – Отвечает Старик и подтянувшись за свисающее кольцо полусадится в кровати. – Желаю счастья и держи ушки на макушке!

Писарь штаба в Пен Авеле обращается ко мне с порога:

– Нам не известно, что произошло с Хенеке и Вальдманом. Они оба были на съемках в Сен-Назере.

– Надеюсь, они успеют обернуться к обеду.

– Вполне с Вами согласен. Вам необходимо взять с собой в Берлин новые фотографии, господин лейтенант!

– Это о работенке американских или английских бомб?

– Шеф назвал это так: «Террористический налет против французского гражданского населения».

– А кто это напечатает?

Писарь пожимает плечами и смущенно смотрит на меня, но это длится лишь какой-то миг, а затем он ухмыляется мне прямо в лицо. Так, надо еще раз заскочить в кафе. И вот оно. Симоны в зале нет. Прохожу через двор в сарай, примыкающий к соседскому сараю: никого. Я не хочу более беспокоить мадам, восседающую за кассой как на троне, расспросами о Симоне. Все образуется! Говорю я себе. Поехать в Бац и поискать ее в нашем гнездышке? Это чертовски глупо. А вдруг Симона укрывает там какого-нибудь британского диверсанта? Во мне поднимается своего рода упрямство. Если Симона решила играть со мной в прятки, я не смогу ничего предпринять. Я сыт по горло всем этим спектаклем! Честно говоря, мне наше расставание представлялось несколько иначе, но никак уж не игрой в прятки, моя милая! В Кер Биби Симоны тоже нет. Остатки еды на столе, погасший огонь в камине: меня совершенно не радует весь этот вид. На втором этаже тоже тишь да гладь: в ванной на полу с грязным ковром лежат, так как я содрал с себя, совершенно грязная рубаха, смятая фуражка, морские сапоги, моя парусиновая сумка с пленками. Мне необходимо переодеться, т.к. я не могу ехать в походном обмундировании. Голубая униформа у меня в шкафу. Так, а где же утюг? Внутри каждой клеточкой прислушиваюсь: не раздастся ли звонок велосипеда Симоны? Но вокруг царит давящая тишина…. Сгребаю в кучу грязную одежду, нервно оглядываюсь по сторонам: так и не решив окончательно, что я уже упаковал и что еще надо добавить. Из всех щелей вытягиваю какие-то свои вещи. Что важно, а что нет? Что можно выбросить, а что упаковать? Наконец мешком валюсь на кровать, свесив руки едва ли не до пола. В полудреме погружаюсь в свои мысли: был ли это у Симоны перепад настроения или же это была реальная угроза нашей любви? Прежде всего, начало этому положило на редкость смешанное чувство, сплетенное из настороженности и слепой симпатии. Мы слишком сильно рисковали и чересчур перегнули палку. Но вероятно Симона была права, когда провозгласила: В урагане самое безопасное место – это глаз тайфуна. Или такой ее постулат: только тот, кто идет на все, проходит все с честью. Но затем я захотел уже сам определить, где грани этого всего и просто не позволил себе плестись в хвосте событий.

– Скорей бы ты вернулся, сказал Старик. А у меня сейчас на душе, как и раньше: «Отдать концы!». Если это верно, что меня вызывают в Берлин только чтобы написать портрет Геббельса, то мне нужны будут материалы, которые еще могу достать в Париже, но не в Берлине. Замечаю, что в мыслях такая чехарда, словно уезжаю навсегда. Слишком мала надежда, что меня откомандируют именно сюда. Ну, разнюнился! – упрекаю себя. Праздничные застолья с ассами флота далеко позади; большие торжества в баре Рояль – также уже не вернуть. Пикники в Жирандо и дикие вечера в честь одержанных победах – тоже. Теперь звучат другие напевы.