– Задачка! – отвечаю меланхолично. – Нам вот раньше просто добавляли соду в чай. Мы называли эту хрень «Пофигизм ».

– Тебе хорошо смеяться! – произносит Старик и яростно передвигает туда-сюда папки на письменном столе. Затем внезапно встает и объявляет:

– Я должен быть в бункере! Едешь со мной?

– О лучшем и не мечтал!

В машине, Старик ведет ее сам, его словно подменили. Он даже насвистывает:

– Гордо реет флаг...

Рискуя разбить губы о ветровое стекло, я начинаю говорить:

– В Коралле я, кстати, видел твою фотографию с Фюрером.

– Это ту, с капитаном Рогге , командиром крейсера «Атлантис» и обер-лейтенантом Зуреном ? Райнхардом Зуреном?

– Да. Как это все прошло тогда?

– Да, а как это должно было пройти?

– Я имел в виду, какое впечатление произвел на тебя Фюрер?

– Я бы сказал: как на фото.

– И больше ничего?

– Ну может быть, чуточку менее низковат, чем я думал.

– И никакого особого впечатления?

Теперь Старик вынужден сконцентрироваться, пытаясь пробраться между горами обломков. Только когда мы оставляем позади эту трассу слалома, он отвечает:

– А вот как ты все это собственно говоря, представляешь? Стоишь навытяжку, рукопожатие, пристальный, испытующий взгляд тебе в глаза – вот так все это происходит. И сюда добавь, естественно, волнение и подготовку ответов на возможные вопросы. Таким вот образом это происходит!

– А где все проходило?

– В «Волчьем логове» . Около Растенбурга, в Восточной Пруссии.

– Как они только и нашли такое место?

– Они начали строить его там уже в 1940 на землях одной фермы, еще перед началом кампании в России. Теперь это гигантская вещь. Снаружи видишь немного, но затем можно только удивляться: огромная лисья нора из бетона – и полная безопасность! Здесь, напротив, мы как на ладони!

Я вспоминаю, как мне пришлось однажды ждать одного человека из Имперского управления студенчества в Доме художника в Мюнхене. Вокруг меня пол был покрыт восковыми каменными орнаментами, передо мной огромный круглый стол – столешница из полированного гранита, из единого куска в дубовом кольце. Ножки стола резные: Орлы с лапами льва. На стенах тусклые гобелены, на потолке мощные бронзовые канделябры и по обеим сторонам высокой, во все помещение, дубовой двери бронзовые факелы, косозакрепленные, по римскому образцу. Сюда же добавим отзвуки шагов сапог, прищелкивания каблуков. Приходят и уходят партийные чины: с полудюжины различных униформ – как они излучали! Я смог внезапно представить себе, как на попавшего в такое окружение вдруг нападет мания величия.

– Разве он не хотел узнать что-нибудь о тебе? – я вновь тереблю Старика. – Неужели ничего не спросил?

– Ничего особого. Только, так, в общем – Англию поставить на колени и тому подобное – и тут же все орут: «Так точно, мой Фюрер!» А ты, что, его еще не видел? Он же и твой Главнокомандующий.

– Видеть видел – да. Один раз в Мюнхене. Издали, правда, но у меня эта сцена стоит перед глазами, словно это было вчера.

Старик резко сворачивает направо и вновь гонит прямо. Заглушая шум двигателя он кричит:

– Ну и как? Давай рассказывай!

– Это было на Кёнигинштрассе в Мюнхене. Она тянется вдоль Английского сада – здания там стоят только на одной стороне. Я как раз топал по ней, и тут навстречу мне выезжает автоконвой. В первой машине сам Фюрер! Я четко рассмотрел кузов: открытый, с низким ветровым стеклом, жесткозакрепленный флажок со свастикой, но только свастика на золотом фоне вместо белого – и, кроме того, вертикальный, а не под углом как на обычных знаменах.

И еще запасное колесо около капота мотора, немного опущенного в переднее и заднее крыло и таким образом невидно резинового протектора шины. Странно, что все это можно было воспринять в точности за одну секунду. А это значит: машина ехала довольно медленно. Я стоял, плотно прижавшись к бордюрному камню, а Фюрер сидел на ближнем ко мне борту и пристально смотрел на меня приблизительно с расстояния в один метр, из-под козырька фуражки. Бледное лицо, сальная кожа. Узенькая «зубная щетка» под носом будто намалеванная. От сильного страха я не знал, что делать. Я даже думал, что вот сейчас из машины выпрыгнут два быка из СС и наваляют мне по полной, потому что я не вздернул вверх руку от охватившего меня страха. Но в следующий момент факельный проезд уже проехал. Мне понадобилось добрых пять минут, пока я снова не пришел в себя... Людей, проходивших мимо часовых у зала заседаний этого полководца и не поднявших в приветствии вверх правую руку, жестоко избивали.

Старик ухмыляется. Он, очевидно, не знает, что должен сказать, выслушав мой рассказ. Наконец, он ворчит:

– Да, такие вот у нас дела.

В одном из цехов у Старика с инженером-механиком флотилии идет обсуждение какого-то вопроса. Поскольку я не хочу, как собака у своего хозяина стоять на поводке, то собираюсь уйти.

– Полчаса, не больше! – говорит Старик.

– Боже! Ну и дела! – доносится до меня, когда я присаживаюсь на кнехт у достроечной стенки – это почти рядом со мной восклицает какой-то моряк, и я тихо удивляюсь, как умело он выкладывает свою приманку. Но трое других, сидящие с ним у стеллинга , знают правила игры: Они не говорят ни слова. Ему остается лишь смотреть, какое впечатление производят его слова.

– Парни, есть вещи, которым можно только удивляться! – немедленно начинается второй заход.

Теперь один из присутствующих милостиво соглашается:

– Ну, давай уже! Трави баланду!

Но рассказчик теперь не торопится. Он просто снова задерживается:

– Можно только качать головой – ведь часто обычаи имеют людей, но об этом мало кто догадывается!

Реакцией на эти слова было недовольное бурчание. Теперь первый моряк действует так, как будто он совершенно утонул в размышлениях о пережитом. И только когда один из слушателей говорит: