Шрифт:
Так как Старик ничего не говорит, командир продолжает, словно жалуясь:
– На берегу постоянные пожары. Огонь все время освещал нас...
И получает на это взгляд полный сомнения. Когда же он произносит:
– А еще там извилистый фарватер..., – это буквально взрывает Старика, и он, сердясь, говорит скрипуче:
– Я этого понять не могу! Увы!
Снова наступает молчание, и воцаряется на тягостно долгое время.
– Нам требуется ремонт, господин капитан, – наконец, выдавливает командир.
– Вы должны устранить все средствами вашего борта, – Старик сразу рубит резко. – Следующая тихая вода будет слишком поздно.
– А если задержаться на сутки? – робко спрашивает командир.
– Думаю, не выйдет. Тогда братишки снова будут пасти вас. Что с чиновниками?
– Я расставил посты с автоматами, они никого не выпустят с борта.
– Это хорошо. Это правильно.
– Но если, все же, кто-нибудь захочет теперь смыться...? – спрашивает командир.
– Никто никуда! Никакого театра! Тот, кто на борту, остается на борту!
Овечье лицо адъютанта проникает в мое сознание. Он тихо вошел и теперь единственный из нас стоит: неподвижно, как замороженный. Ему тоже стоило бы надрать задницу! думаю про себя.
– Новый выход Вашей лодки сегодня ночью в 1 час! Два тральщика в сопровождение! Организуйте все необходимое, но не по телефону!
Старик по-настоящему кричит на адъютанта. Вероятно, он вынужден так сделать, чтобы этот парень проснулся. Старик принял решение, и он учитывает также и то, что наши линии выхода уже открыты противником.
– Позаботьтесь о том, чтобы вся область Бункера тщательно – я повторяю: тщательно! – была закрыта.
– Это довольно сложно сделать, господин капитан, – робко произносит адъютант.
– Почему это сложно сделать?
– Из-за персонала верфи, господин капитан.
– В таком случае, Вы сами, если потребуется, должны лично стать во главе этой работы,– как контролер в кино. Я прошу Вас сделать все возможное, чтобы закрыть Бункер!
Адъютант собирается уже исчезнуть, как Старик громко приказывает ему еще:
– И срочно разыщите инженера флотилии!
– Уже сделано, – выпаливаю я.
Старик бросает на меня косой взгляд, затем выпрямляется и берет с края стола свернутую в рулон морскую карту. Он раскладывает ее, разглаживая руками, на своем письменном столе.
– Нигде нет достаточных глубин, – бормочет он, прищурив глаза. – Здесь нет и там нет...
При этом водит правым указательным пальцем по ней туда-сюда.
– Здесь вот было одно место – но теперь вы там можете подойти слишком близко к американским береговым батареям...
Старик задумывается на минуту, прежде чем продолжает:
– Только и остается: идти посреди узости и затем нырять.
И глядя на Морхоффа произносит с горечью:
– Теперь у Вас есть опыт!
А тот корчит такую рожу, словно зыбкую пелену его надежд смыло волной голубой... Что за безумная сцена! Невольно отмечаю: Старик все еще в пижамных брюках и в чем-то вроде гимнастической майки. И в накинутом на плечи купальном халате. Внезапно он тоже, кажется, замечает это и шепелявит:
– .... только сначала надо одеться по форме!
Теперь командир лодки выказывает свою обеспокоенность из-за минного поля. Он хочет знать есть ли карта этого поля.
– Они лежат там уже вечность – якорные мины, – говорит Старик и ведет правой рукой над картой, – Вот здесь за Camaret – и дальше на юг. Почему их не убрали, один Бог ведает. Может и такое быть, что их давно унесло приливно-отливным течением... Парни с минного прорывателя знают о них.
Я хочу уже сказать: Но если они не пойдут с нами за компанию…, как Старик на секунду замолкает и говорит:
– Рейдовые тральщики должны в этом еще больше разбираться. Они сами избегают таких районов.
И сказав это, он нас отпускает: Старик хочет переодеться. Я же хочу забрать, тем временем, рулон с рисунками из моей комнатушки. Я подумал, что смогу легко разместить его вдоль стенки в моей койке на лодке. Когда пересекаю двор, идя к павильону, американские артбатареи начинают палить как сумасшедшие. Здания флотилии непрерывно освещаются будто прожекторами. Весь этот фейерверк, кажется, освещает только местность вокруг Бункера. Мой кубрик изменился совершенно. Я пристально всматриваюсь растерянно в помещение: все убрано: убран весь бумажный хлам, не видно ни клочка бумажки. Кровать застелена по-новому, сверху лежит одно из розовых одеял из борделя: плохой гостиничный номер для коммивояжера. Сдерживая закипающую в животе ярость, успокаиваю сам себя: Все в порядке! Меня же сняли с довольствия. И никто не мог знать, что мы снова вернемся. Должно быть, здесь все привели в порядок экстра-класса для адъютанта какого-нибудь американского генерала, который скоро захватит Брест. Даже о новом ковре подумал зампотылу, или какой-то засранец, который навел здесь такой лоск. Проклятый бордель! Ругаюсь вполголоса. Но затем силы уже покидают меня, и я падаю, не раздеваясь, вытянувшись всем телом, на койку. То, что свет в комнате все еще горит, замечаю только тогда, когда в дверь громко стучат. Мгновенно вскакиваю, испуганный до глубины души.