Вечером, однако, прислал за мной ординарца. Шла к батальонному как на казнь.

Когда зашла в какую-то саманную хату — здесь был теперь командный пункт батальона, — капитан сидел за столом у единственного полуразбитого окошка. На столе стояли два открытых котелка с рисовой кашей, в снятых крышках, — судя по виду и запаху, жареное мясо.

Доложила опять по форме — старалась делать вид: между нами ничего не произошло...

— Садитесь! — Показалось мне, строго кивнул, подбородком указал на табуретку, опять как бы приглядываясь ко мне своими волчьими глазами.

Села.

Несколько времени рассматривал меня, будто видел по-новому и

152

прощая, показалось даже, прятая далекое смущение. Потом спросил:

— Есть хотите?

— Никак нет, — ответила я. — Уже поужинала. — Хотела встать.

— Сидите! — приказал он.

Сегодня капитан говорил со мной на «вы», и это несколько ободрило меня. А может, после всего пережитого я сделалась просто храбрее.. Не знаю..

Капитан подвинул котелок, подал ложку.

— Ну, не ломайтесь, нехорошо! — увещевающе сказал он, как-то словно бы по-иному, не так хищно, как раньше. И первый принялся за еду.

Я не хотела есть, но все-таки зачем-то стала. Тянула ложку. Глядела в эту кашу. Мне было дурно. А каша была белая, вкусная, разваристая, с американским лярдом. Ела и молчала.

— Эх, хороша кашка! — буркнул капитан. — Мала чашка.. А ты не из разговорчивых, Одинцова. Сердишься, что ли? Стесняешься? Что? — опять перешел он на «ты», полез куда-то под стол, достал трофейную фляжку, об-шитую немецким сукном. Тряхнул. Во фляжке булькнуло.

— Спирт пила?

— Да что вы? Товарищ капитан! Какой спирт? Я и вино-то не..

— Рассказывай, Одинцова! Так я и поверил! Фронтовая сестра. Ну, не строй.. Не ломайся, Глафира.. Фу, Лида.. Что это я. Хочу выпить за твой подвиг. Молодец. Такого бугая вытянула.

— Товарищ капитан! Я не могу. Никогда не пила спирт. Я боюсь.. Комбат посмотрел. В глазах его, беспощадных и цепких, уловила

иронию. Поняла — не отстанет.

— Тогда.. учись. — Открутил крышку фляги, нюхнул, сморщился, достал с окна две жестянки-манерки, зеленой кружкой из-под стола черпнул воды. Как-то особенно дохнул, влил спирт в рот и тотчас же четко запил из кружки.

— Х-хах, — отхакнулся он и подмигнул. — Ух, харра-шо-о.. Ну?

153

Видела? Выдохни и — давай! Вся дела! Теперь давай вместе. За тебя!

— Товарищ капитан! Увольте меня. Не пила и не буду. Я не ломаюсь. Не могу.. Не могу пить спирт.

Глаза капитана знакомо сузились.

— Да ты что?! Как ты смеешь отказываться? «Не могу».. «Не хочу»! Фронтовая сестра? Стыдно! Стыдно, Одинцова.. Ну, будешь?

— Нет! — сказала я.

Он плеснул спирту. Выпил так же ловко. Глотнул из кружки. Отдуваясь, глядел на меня, как бы прикидывая, какое наказание мне дать.

— Ну, ты, цве-то-чек! — протянул он. — Вот не ожидал! Жених, что ли, есть? А? Или с Глуховым? Со стариком? А? Сестра Одинцова.. Глаша.. Глафира? Фу, что это я.. Лида?

— Разрешите идти! — встала я, понимая, что уйти нельзя.

— Не раз-ре-шаю! — рявкнул он, пригибаясь, и так хватил кулаком по столу, что подпрыгнули кружки-котелки.

— А я уйду.

— Что-о-о? Уйдешь?

Я повернулась. И тут он опять схватил меня.

Жесткие, ужасно жесткие руки ломали меня, тискали, тащили к себе и вниз, к какой-то кровати. Я отбивалась как могла, пыталась вырваться, но он крепко держал меня в обхват за талию, за живот, и я только дергалась, как рыба, и молчала, чувствовала: не справлюсь, ослабею, еще немного, и он повалит меня.

— Дура! Тише ты! Сбесилась! — шептал он, дышал спиртом, тискал меня, пытаясь оттащить к кровати. — Перестань, дура! К звезде представлю.. Ну? Ы-ых.. Ты..

Дверь хаты распахнулась. Влетел ординарец.

— Товарищ капитан?! Ох.. Разре.. шите.. Налет! Воздух!

Капитан отпустил меня. Снаружи слышался нарастающий гул. Ординарец бросился вон. Я кинулась за ним. Скатилась в траншею.

154