– Да, не стоит...
– ответила я хрипло. Сглотнула второпях. Ну, вот зачем он так... легко же все было, как по маслу, а теперь ворчит жалость, ручки к оборотню тянет, утешить просить...Постой, постой, почему не мы пожар разожгли, а кто тогда?! Не хочется лезть не в свое дело, но придется, иначе изведусь вся.

– Вацлав, могу я спросить?
– нерешительно потеребила ленту. Он кивнул.
– А почему я не вижу Михася?
– выпалила совсем не то, что хотела. Забоялась в последний момент.

Оборотень хмыкнул, но ответил:

– Так ушел он. Оклемался после той ночи и решил на вольные хлеба податься, - пожал плечами волк. Он встал, снова потянулся, широко раскинув руки, и принялся стаскивать с себя рубаху.

– И ты так просто его отпустил?
– ахнула сама не знаю от чего: то ли от изумления, то ли от вида тела Княжьего - Вацлав еще лучше стал, чем я помнила.

– А почему нет? Мы, оборотни, свободны в своих решениях, - скинув рубаху, мужчина потянулся к штанам. Он меня совсем не стесняется? Неужели возьмет и оголит свой зад?! Оголил! Хорошо хоть передом не повернулся! По щекам разлился румянец, а по спине сбежал холодок. Я повела плечами и уставилась в пол.
– Но ты же не это хотела спросить?
– мужчина закутался в простыню по самый нос и подмигнул мне.

– Догадливый! - я поморщилась.

– Так спрашивай... Что хотела. Или опять круголя пойдешь? Я спать хочу, Янэ, пощади меня, - и взгляд несчастный-несчастный, как у щенка, которого дети затискали.

– Скажи, а почему ты так странно себя ведешь?
– и быстрый взгляд из-под ресниц, не рассердила ли? Не промелькнет ли знакомое презрение? Не скривятся ли губы в брезгливой гримасе?

– Как так?
– веселье в глазах волка через край плеснулось.

– Да вот так!
– я топнула ногой. Не сдержалась. Я серьезно, а он в шутку ударился!

– А как должен?
– приглушенный смех.

– Издеваешься?
– прошипела я, оглянулась, ища чем бы запустить в оборотня.

– Да зачем?!
– и захохотал в голос. Непривычно. Свободно. Легко. Искренне. Не видела я раньше такого Князя - удивительного.
– Ладно-ладно!
– поднял вверх руки и вмиг посерьезнел. - Сам думал. Только после того как отпустил тебя, то сразу легче стало. Чернота из сердца ушла. Разум прояснился и дышать легче стало, - признался оборотень.
– Я потому и заснуть не мог, что крутил по всяком и вокруг, и около... Много до чего додумался. Нерадостного.

– Так...
– я сглотнула, собралась с мыслями и все-таки смогла произнести: - Может, не любил ты меня вовсе? Оборотней ведь тоже околдовать можно... Ты же про это говорил, верно?

– Нет, Янэшка. Приворожить нас никак нельзя. Так что любовь моя не от колдовства черного идет, но вот то, что с ней сделать пытались... Тебе, видать, тоже перепало знатно. Любовь она своя, а вот злость нам привили. Мне-то так точно, за тебя говорить не буду. Знаешь, я ведь иногда едва сдерживался, чтобы не ударить тебя, а то и вовсе... - морщины прорезали лицо Вацлава, сделав его похожим на зверя. Продолжать он не стал. Да я и сама догадалась. Убить он меня хотел.
– Скажи Агнешке, пусть зайдет. Надо бы разобраться что к чему, - попросил он.

– Скажу, - пообещала.
– И... тебе скажу: спасибо, - и поклонилась до пола.
– За все.

И быстро вышла, чтобы не видеть реакции Князя. Щеки горели костровым пламенем.

***

Незаметно уйти не получилось. Многие сосновцы нашли причину именно в этот момент оказаться недалеко от избы Вацлава. Конечно, все были заняты делом: кто телегу разгружал, кто воду нес, кто по-приятельски разговаривал. И вроде бы никто на меня не посмотрел, но в кожу впились сотни пчелиных жал чужого жадного любопытства. А я плечи расправила, улыбнулась победно и неторопливо в сторону ворот села направилась, гадая кто же решится бросить первый камень.

Косень? Нет, тот малую у калитки воспитывает, причем девчонка явно не понимает за что ей от отца достается. Ну, сарафан порвала, да коленку поцарапала, так ведь не ревет же, сама подорожником залепила и терпит. И чего батя зря глотку дерет?

Саши? Нет, та свои яблоки соседке нахваливает. У той зубов давно нет, а баба все равно сует, чуть не за пазуху толкает. И с корзинкой задарма готова расстаться!

– Янэшка, а Янешка, - позвал меня смутно знакомый голос. И как-то разом все притихли, насторожились и на шаг придвинулись.
– Давно ль ты явилась?

Таки нашелся длинный на язык! Сейчас начнет паясничать, а там глядишь и другие решать участие в моей жизни проявить и так сапожищами натопчут, что вовек не отмоюсь! Я остановилась, неторопливо повернулась, удерживая на лице улыбку, и поздоровалась:

– И тебе не хворать, Башик, так вчера вечером и явилась. Неужто пропустил? Ты же высоко сидишь, далеко глядишь.

Башик был одним из двух бессменных пастухов Соснового Бора. Честным, исполнительным. У него ни одна скотина по недоброй воле лесных зверей не пропала - всех отгонял, иногда ценой своей шкуры. За то его и ценили. И желание каждому встречному-поперечному в нутро залезть прощали. Дескать, не со зла он, просто любопытный от природы, а то не порок. Ага, только когда он в нутро говоривших лез, то они совсем по-другому петь начинали...