"Вы, говорит, господин Ушаков?" – "Да". – "Вы имеете полное право напоследок распоряжение сделать".– "Я хочу письмо жене написать".– "Можно, можно".

Прокурор заспешил, подал ему бумаги.

Энтот сел к столу, макнул, стал писать. И те–емь такая в сарае стала, просто темь. Долго писал, лист кругом исписал.

"Дайте мне, говорит, конверт".– "Да зачем конверт?" – прокурор–то. "А как же я адрес напишу?”

Прокурор забеспокоился, – да, адрес действительно негде. Порылся, достал конверт; "Извольте".

Взял конверт, лизнул, запечатал, стал писать адрес, долго писал, как будто и конца этому не будет. Опять загремело по мостовой, остановились и опять ввалились городовые, и двое держут. Молоденький, – ни усов, ни бороды, я его и не признал спервоначалу. Зирк, зирк, во все стороны. Как увидал – петля спущается с крыши, как забьется у них в руках.

"Вы, – говорит прокурор, – господин Николюкин?”

Как завизжит, как закричит не своим голосом:

"Не–ет!.. не–ет!.. не–ет!.. Я – не Николюкин... я – не Николюкин... я – не Николюкин... я – Николаев...”

"Как, Николаев?”

Прокурор аж вскочил... Так по всему сараю шелест шепота: шшу... шшу... шшу... Доктор даже руки отнял, впервой глянул. Охранники – и те уши наставили.

"Я – не Николюукин... я – Николаев!”

Прокурор прытко побежал к телефону. Дзинь, дзинь, дзинь!.. "Вы, говорит, прислали к нам по ошибке арестанта под фамилией Николюкин, а он – Николаев..." Помолчал. Все притаились. И опять кричит в телефон: "Николаев... он сам заявляет...”

Опять помолчал. Тихо. Никто не дышит... "Да как же так!..– сердится, значит, не хочет отойтить.– Тут недоумение... Я пришлю вам его назад...”

Опять послушал, потом потемне–ел с лица, положил трубку – и к столу. А к энтому, к первому–то, поп подошел, крест зажал. "На последних твоих минутах, говорит, принеси покаяние перед господом, он облегчит..." А тот попа за плечи обернул и – так: "Иди, иди, батюшка, иди..." Отец Варсонофий пригнулся, крест прижал, оглядывается, боком этак, боком поспешает, благословляет его, сам скорей к столу. Доктор лицо закрыл. Тихо и опять те–емь... Прокурор стоит, бородку крутит. И слышим из темноты: "Бороду петлей прихватил... больно... выпростай!.." И опять: "Сними с меня пальто... неловко... не тебе висеть..." И ахнуло в сарае: полетела из–под него на пол табуретка. А по сараю аж в ушах юзжит:

"Я – не Николюкин... я – Николаев... у меня мать... спросите у матери... у ма–атери... у ма–атери... у ма–а–те–ри..." – покеда голос не захлестнуло...

Думал, покеда к тебе сходят да наведут справки, все ночь, денек, другой поживет на белом свете, оттянуть хотел... Ну, вот!.. вот оно. Что мне теперь с тобою делать? Эх, служба!.. Куда шинель–то положил? Ну, чего? Не вернешь... а сама спрашивала... лучше б не приходил... Пойдем, что ль, могилку покажу...