Миновав двери, Кантор перехватил свой зонт за середину трости и снял с него наконечник. Даже шаги, не смягченные резиной калош, отдавались эхом в огромном сводчатом зале. Ряды потемневших от времени бюро придавали главному залу сходство с читальней большой библиотеки. За этими бюро работали младшие сотрудники, как облаченные в форму с номерными погонами, так и одетые в гражданское платье.

Слева и справа вдоль главного зала шли ряды кабинетов инспекторов и помощников детективов, отгороженные невысокими, словно бы временными, перегородками. В дверях кабинетов были окошки, за которыми обычно можно было наблюдать живописные сцены допроса подозреваемых или снятия показаний со свидетелей. В первом случае у дверей кабинетов обычно стояли номерные полицейские, которые сопровождали задержанных после допроса в здание суда или же в дом предварительного содержания под стражей, а то и домой, под домашний арест.

В конце главного зала были две лестницы, плавным изгибом обнимающие справа и слева ажурную ферму подъемников, своим индустриальным видом вносившую в обстановку строгость и неумолимость.

Лифтами Кантор не пользовался. Его организм работал четко и еще не вступил в тот возраст, когда ему, как его старым часам, нужно будет поберечь заводную пружину.

Он поднялся, как всегда, по левой лестнице и пошел по галерее, откуда открывался бесподобный вид на главный зал уже сверху: вид на спины, плечи, номера на погонах. Кантор называл это «заглядывать в чернильницы».

Пятая от лестницы дверь была снабжена табличкой, отбрасывавшей солнечный блик на перила галереи. Надпись гласила: «Старший Детектив Отдела по расследованию убийств Альтторр С. Кантор».

В этой табличке была неточность. В имени сыщика не было ничего, что могло бы скрываться под буквой «С», ибо не было у него второго имени и никакой буквы «С» тоже не было и быть не могло. Теперь этого уже давно никто не замечал. Но когда табличка была выгравирована на посеребренной меди, то выяснилось, что кто-то допустил ошибку. Выяснять, кто повинен в этой ошибке, Кантор не стал. «Пусть это будет единственным нераскрытым делом на моей совести!» – пошутил он.

И до сих пор так оно и было, кстати сказать. Но реальной причиной того, что эта табличка с ошибкой так и осталась на двери, было единственное суеверие, которое позволял себе Альтторр Кантор. Он полагал полезным для того, чтобы вещь служила долго, в ней, на момент приобретения, должен быть незначительный или легко устранимый дефект. Он, таким образом, как бы прощал вещи маленькую ошибку с условием, что она больше его никогда не подведет. Вещам без изъяна он не вполне доверял. Ведь вещей вовсе без изъяна не бывает, а значит, вещь со скрытым дефектом может подвести в любой момент, когда дефект станет явным. Нельзя сказать, что сыщик придерживался этого правила строго и неукоснительно, но тем не менее он тайно лелеял в себе этот маленький изъян, ни в чем другом не давая себе спуску.

Кантор толкнул дверь и вошел в приемную.

Его помощник Клосс – молодой номерной полицейский в штатском – приветствовал шефа шумным вставанием и грохотом откидной доски бюро.

– Чудесное утро, не так ли? – сказал сыщик искренне и повернулся к вешалке, чтобы повесить на распялку пальто, водрузить сверху котелок, предварительно проверив, вытерта ли с полки пыль, и поместить зонт в корзину под вешалкой, что и проделал незамедлительно.

Клосс не ответил на приветствие, что сразу можно было немедленно записать в актив плохих новостей. Очевидно, помощник не соглашался с тем, что утро чудесное.

Кроме того, Клосс продолжал стоять, что говорило о наличии оснований для такового несогласия.

– Ну, – нога об ногу снимая с туфель калоши, поторопил сыщик, – выкладывайте новости. Сначала плохую, а затем скверную.

– Действительно, – признал помощник, – есть две новости: одна хуже другой. Во-первых, поступил циркуляр, из которого следует, что из заключения бежал особо опасный преступник, проходивший по нашим делам. Рекомендовано восстановить дело и начать касательное дознание. Я завел папку…

– Это плохая новость, – оценил сыщик. – А что может быть хуже? Хищение времени с ратушных часов? Забастовка взломщиков сейфов? Отказ извозчиков брать с клиентов посадочную полушку?

– У вас посетитель, шеф! – выдохнул Клосс и втянул голову в плечи.

– Кто?

– Это сочинитель, шеф…

Вместо ответа Кантор взял в руку свой зонт и с ним наперевес шагнул в свой кабинет.

Клосс некоторое время переводил взгляд с саквояжа сыщика, забытого на калошнице, на калоши, растерянно стоящие на полу в третьей позиции. Потом вышел из-за бюро, поставил калоши на положенное им место, вернулся за бюро и сел.

Утро было скверное, и солнечный свет только портил его еще больше. Уж лучше бы было пасмурно. Лучше бы было дождливо и промозгло. Тогда можно было бы напиться клюквенного морсу, от которого внутри делается прохладно, и пойти в «кенди-рум» счавкать один-другой леденец.

Кантор буквально вломился в свой кабинет, зачем-то с зонтиком.

В кресле для посетителей сидел молодой человек в зеленом плаще и мягкой, элегантно замятой по последней моде, шляпе. Он держал в руках книжечку и что-то писал, или же высчитывал, длинным тонким, как спица, карандашом.