«Старая карга смотрит фильм!» – догадалась Лена.

Хотя совсем не имела оснований считать контролершу старой, и уж тем более – каргой.

Однако если та смотрит фильм, то сидит поблизости от входа в зал на стуле или на ближайшем кресле.

Однако масса несоответствий, типа отсутствия афиши снаружи, да и вообще… Ощущение нетипичности ситуации толкнуло ее вперед.

Она заглянула в зрительный зал.

И сразу – глазами на экран.

По экрану двигались яркие цветные кадры, завораживающие в своем цвете и величественной медлительности. Мужчины в костюмах девятнадцатого или же начала двадцатого века перемещались по улицам какого-то старого европейского города в каком-то немного замедленном ритме.

Так же неторопливо, словно текли, двигались конные экипажи с огромными колесами и черная тень, видимо от низкого облака, проплыла поперек улицы, стекая по фасадам с одной стороны и взбираясь по противоположной.

Яркость цвета поражала, но не было ни музыки, ни шумов. Однако фильм не мог быть немым. Это казалось очевидным.

– Сапожник! – рявкнула Лена во весь свой недетский уже голос. – Звук давай!

И словно спугнула фильм.

Луч погас.

Стало темно, как в гробнице.

Лена отчаянно свистнула. Это был один из немногих ее талантов, которым искренне восхищались мальчишки.

Но никто из зрителей в зале не издал ни звука. Не скрипнуло ни одно кресло, не грохнуло ни одно откидное сиденье.

А они вообще-то были – зрители?

– Ешки-матрешки, – прошипела Лена и, выставив вперед руки с растопыренными пальцами, пошла через темное фойе на просвет двери.

На улице тоже было темно, но не так, как в гробнице.

– Дурдом, – качая головой, говорила Лена.

Вот и всё приключение.

Странно, но, если подумать, ничего особенного. Может быть, кто-то проверял кинопроектор. Ведь был же в аварийном клубе этот немудреный агрегат? Наверное, был. И его решили забрать и отдать какому-нибудь кинотеатру.

А отсутствие звука и противоестественная яркость цветов – оттого, что он был расстроен.

До шоссе она добралась без проблем, и они тут же начались.

– Во, дурдом! – громко сказала Лена, чтобы ободрить себя, услышав звук собственного голоса.

Однако звук этот мало кого мог ободрить.

Голос предательски дрожал от холода и обиды на всё-всё-всё.

– Это что же получается? – прочистив охрипшее горло, заговорила Лена. – Это какая-то ерунда получается! Ну не может же быть и вправду такого, чтобы всё гикнулось разом? Или может? Наверное, авария какая-то случилась…

Эта мысль ей очень понравилась. То есть ничего хорошего в большой аварии на дороге не было. Но как объяснение это было куда лучше нейтронной бомбы с ядовитыми кукрыниксами. Определенно произошла большая авария, и шоссе перекрыли с двух концов, все машины отправив в объезд! Да! Именно так и случилось.

Лена даже мысленно видела эту аварию, в которой фигурировал автобус «Икарус», большой грузовик и много легковушек.

А толстые и недовольные гаишники в больших перчатках с белыми раструбами и с полосатыми палками ходили вокруг и размахивали руками, словно под действием этих пассов автомобильная свалка могла расползтись, разобраться, и все бы поехали своим ходом, куда им надо.

Но тем не менее вопрос о том, как ей теперь быть, оставался открытым.

Она знала, что приди она сейчас обратно на дачу, так первое, что она увидит, это залитый светом во всех окнах дом… Это – родителей на кухне за столом у окна, покрытым клеенкой с красно-коричневыми клетками и грубо нарисованными корзинками фруктов, и их глаза – растерянные и злые.

И тогда будет либо новый скандал, пуще прежнего, с несправедливыми упреками, что хуже всего на свете, либо угрюмое сопение обиженных ежиков, что угнетает не менее любого скандала.

Но час езды до Москвы, пустая квартира с всплескивающей руками не проснувшейся бабушкой и тяжелый телефонный разговор с предками тоже не грели ее. Всё казалось авантюрой и преступлением.

А домой уже хотелось.

Пустое шоссе было хуже скандала.

Но гордость не давала вернуться.

Пока еще не давала.

Лена уже решила, что достаточно помучила себя и довольно доказала родителям, чтобы уже можно было вернуться.

– Что я клоун, что ли, здесь торчать? – сказала она большой и будто полупрозрачной Луне, похожей на мятую белую сковородку, начищенную до одурения.

Но она еще не решила.

Она просто с обреченностью начала понимать, что придется вернуться. Придется, и всё тут.

И уже мысленно отмеряла обратный путь мимо палисадов и темных остекленных террас к залитому истерическим светом дому у оврага.