Мари жестом обвела ставший за многие годы родным пейзаж. Воды канала блестели под лучами солнца. Одичавшие фруктовые деревья окутывала легкая дымка цветов.

— В Обазине, мсье, вера — не пустое слово! Святой Этьен основал здесь аббатство, монахи продолжили его дело. Здесь вера породила много чудес. Примерно год назад анонимные письма с обвинениями в адрес моего супруга и меня нарушили мир в нашей общине, но все уладилось, и знаете почему?

— Нет! — сказал молодой человек, который выглядел теперь еще более растерянным.

— Потому что аббат Бурду, наш священник, поднялся на церковную кафедру и своей проповедью направил своих прихожан на путь истинный. Он публично снял с нас все обвинения. Поэтому не судите меня бездоказательно!

Волнение Гийома стало более явным. Пришло время рассказать о цели своего приезда, однако нужные слова никак не находились. Наконец он сказал тихо:

— Я приехал и поэтому тоже. После той встречи с вами, в Лиможе, я много думал. Вы показались мне такой уверенной в себе и такой… спокойной! Я начал сомневаться. Вы не выглядели виноватой. И тогда я стал расспрашивать мать, которая в конце концов рассказала правду. Оказалось, что мой отец действительно сотрудничал с немцами в Тюле. Он был полицаем. Она хранила этот секрет, дабы не осквернять память о своем супруге и уберечь меня от душевных мук. Она хотела, чтобы я по-прежнему любил отца и уважал его. Какой удар! Я ведь привык считать его героем, которого несправедливо расстреляли! Прошло много времени, прежде чем я смог прийти в себя. И однажды утром сказал себе, что это наверняка не единственная ложь о нем! Хотите верьте, хотите нет, но мне необходимо восстановить справедливость. Для меня пришло время узнать, кем на самом деле был мой отец и что он успел натворить за свою жизнь…

— Я вам искренне сочувствую, — вежливо отозвалась Мари.

— Правду сказать, — продолжал Гийом, — у меня уже возникали некоторые сомнения, особенно после войны… Родители на время оккупации отправили меня в Овернь, к бабушке с материнской стороны. Когда отец умер, я так горевал, что с облегчением принял все объяснения матери. Она же была убеждена, что на него донесли. Еще до того, как мы с вами встретились в Лиможе, мне сказали, что это ваших рук дело. И я вас возненавидел, я вас презирал… и мечтал отомстить! Когда вы вошли в мой кабинет, то я подумал: вот оно, свершилось! Вы в моих руках! По рассказам вы представлялись мне жесткой, насмешливой… Но вы совсем не похожи на бессовестную, развратную женщину, которую мне описывали…

Мари остановилась как вкопанная. Она смотрела на Гийома с неподдельным изумлением:

— Я — развратная женщина? Это уж слишком! Я полагаю, что всегда вела себя достойно. Мне очень интересно, кто мог наговорить вам обо мне столько «лестного»?

Гийом заметил у воды остатки каменной стены, подошел к ней и присел. Мари после недолгого колебания села на некотором расстоянии от молодого человека.

— Первым, кто говорил о вас, был мой отец. Он часто рассказывал моей матери, сколько гадостей вы ему сделали. Он так и не смирился с потерей «Бори». Твердил, что вы — не дочь Жана Кюзенака, а его любовница… Тогда я был еще маленьким, меня это поразило, но я многого не понимал! Потом несколько раз они с матерью сильно ругались — она ревновала отца к вам, потому что он рассказывал о вас такое…

Заинтригованная Мари нахмурилась:

— Неужели? И что именно?

— Говорил, что вы преследовали его и ему приходилось не раз вам отказывать! Я подслушал это под дверью… Они оба так кричали! Мать вас ненавидела…

Мари, возмущенная такой ужасной клеветой, встала и посмотрела Гийому прямо в глаза. На этот раз она расскажет правду, пусть даже она будет шокирующей!

— Видит Бог, это уже слишком! Я не могу слушать всю эту ложь! Знайте, Макарий пытался меня изнасиловать, когда мне едва исполнилось шестнадцать! В то время я была служанкой в «Бори». Однажды вечером он поднялся на чердак, где я спала, и, не спрашивая моего согласия, накинулся на меня, как зверь! Если бы Жан Кюзенак, мой отец, не вмешался, я была бы обесчещена, запятнана…

Гийом смотрел на нее невидящими глазами. Его разум отказывался воспринять то, что слышали его уши. Мало того что его отец — коллаборационист, он еще и насильник! Это уж слишком! И это так отличалось от того, что он привык слышать… Побледнев, он воскликнул:

— Мадам, я вам не верю! Мой отец никогда бы не сделал такое! Он был верующий человек и любил мою мать! Ну нет, на этот раз, я думаю, вы врете!

— Мне жаль вас, но я больше не могу молчать! Я хотела пощадить вас, но не такой ценой! Я запрещаю вам марать мою честь и рассказывать такие ужасы обо мне, и это при том, что вы знаете о моей жизни только отдельные детали, и то в искаженном виде! Поэтому вы дослушаете меня до конца! Потом вы уйдете, но не раньше! И мне плевать, поверите ли вы мне, но предупреждаю: правда вам совсем не понравится! И помните, что речь пойдет о тех временах, когда Макарий был еще не женат, но обручен…

Однако начнем с начала. Видите вон там церковную колокольню? В том здании располагается приют, в котором я выросла. Однажды за мной приехал мужчина — Жан Кюзенак, супруг Амели, тети Макария. Тогда я ничего не знала о своих родителях. Отец рассказал мне все только после смерти своей жены. Макарий по воскресеньям приезжал в Прессиньяк. Ему нравилось меня унижать, называя безотцовщиной, а ведь тогда я была еще подростком! Я так его боялась! Позже, когда я выросла, он стал действовать по-другому. Время шло, но он продолжал меня преследовать. Однажды вечером, зимой, когда я ждала своего первого ребенка, ваш отец вошел без стука и снова стал меня оскорблять. Когда я попросила его уйти, он насильно поцеловал меня и укусил за губы… Мне пришлось соврать мужу, что я ударилась…

Мари умолкла, ощутив внезапную усталость оттого, что пришлось воскресить в памяти эти болезненные воспоминания. Картины из прошлого возникали перед мысленным взором, ясные и жестокие, равно как и безжалостные слова… Она отвернулась и снова села на камень.

Гийом молчал. Да и слышал ли он слова Мари? Она не знала наверняка. Но нет, каждое ее слово каленым железом было запечатлено в его сознании! Глядя на воду канала, он испытывал мучительное желание раствориться в ней навсегда, чтобы вся эта гнусность исчезла вместе с ним. Цепляясь за остатки надежды, он проговорил едва слышно: