Зрачок долго молчал. И только когда тишина стала совсем уж невыносимой, он произнес:

– Думаю, это можно устроить. Я обещаю вам.

– Я… я не знаю, стоит ли вас благодарить, Креганон… – кузнец запнулся. Говорить «спасибо» человеку, которого он считал личным врагом и которого дважды едва не задушил?

– Не стоит, Косталан-са. Я знаю, что вы обо мне думаете, и благодарность вряд ли будет искренней. Возвращайтесь к работе. Как только вы запустите пародел, я отвезу вас к Юнари.

По приказу самого Всевидящего Ока кузнецов стали обыскивать по несколько раз в день. Утром, по приходу на работу, чтобы – не приведи Небесный Диск – не прихватили с собой чего-нибудь с тайным умыслом, и вечером, дабы не могли вынести из мастерской деталь пародела или черновой вариант чертежа. Впрочем, досмотр касался только тех, кого на ночь отпускали домой – в основном, старых, заслуженных мастеров. Большинство же литейщиков, молотобойцев и подмастерьев ночевали в кузнях. Их перевели на казарменное положение вместе с Косталаном.

Правда, от обысков это не спасало – легионеры устраивали их внезапно, на перерывах, а то и во время работы.

Но, несмотря на саботаж, бесконечные обыски, несмотря на то, что людей забирали иногда прямо из мастерской и никто из них так и не вернулся, через два дня разогретые до красного каления полосы свернули в кольца, сварили и натянули на котел. Остывая, они крепко сжали корпус, сделав его еще прочнее.

Оставалось вывести желоб для выпуска пара, приделать к нему прочную дверцу – и пародел готов.

В день испытаний первой модели своего детища Косталан проснулся рано. Рассвет еще только разворачивал на востоке свои непобедимые полки, вызолотив солнечными лучами половину неба.

Кузнец наскоро умылся, перекусил сухими хлебцами и фруктовой пастой, что остались с вечера. С грустью вспомнил Юнари, ее великолепную стряпню, добрые руки и… «Коста, милый».

Ничего, если сегодня все пройдет удачно, они скоро увидятся.

Косталан попросил Небесный Диск не отворачивать от него свой лик и хотя бы немного помочь. Мельком подумал, что надо будет пригласить потом Солнечного жреца и освятить пародел. На всякий случай. А то найдется в императорском дворце какой-нибудь ревностный блюститель веры, обвинит в колдовстве – и все. Бесполезно будет доказывать на суде Ересей, что верен Небесному Диску и Пресвету. Солнечные не любят, когда про них забывают. Арнарау Фейдасский слишком поздно это понял: по указанию жрецов легионеры Ока замуровали его заживо в собственном изобретении – в чане с быстротвердеющей строительной смесью. А через каких-нибудь десять лет раствором минерала «кость земли» с добавкой яичных скорлупок и клеящей смолы спокойно пользовалось все Соцветие.

Котел стоял на возвышении – черный, давящий и одновременно свой, известный до последней царапины. Косталан подошел к нему, положил ладони на шершавый бок. Пародел не отозвался на прикосновение, без воды, огня и пара он выглядел мертвым и неподвижным. Но мастер знал, как обманчиво такое впечатление. Уже совсем скоро языки пламени лизнут гладкие черные бока, а внутри забурлит, изойдет паром кипящая вода. Две извечно враждующие стихии соединятся, рождая новую, невиданную силу в помощь немощным человеческим рукам. Несмотря на все патриотические заверения Креганону, мастер продолжал считать, что создает пародел в первую очередь для блага людей, а не для их уничтожения.

Если, конечно, все рассчитано правильно.

Если нет ошибок в конструкции.

Если враги не проявят себя снова и не попытаются разрушить котел.

От нетерпения Косталан начал расхаживать по просторному двору мастерской, заново просчитывая в уме, все ли готово, и что еще из многократно проверенных частей стоит проверить еще раз.

Наконец проснулись литейщики, загомонили, в воротах легионеры уже обыскивали раннюю пташку – первого из мастеров, расчетчика Ринтагавора. Старый математик тоже вложил в пародел немало труда, волновался за него, проворочался всю ночь, но так и не смог заснуть. Седина в волосах, седьмой десяток пошел, а нетерпелив, как мальчишка. Вроде вон того молодого мастера-изобретателя, что яростно меряет шагами двор. Два сапога – пара. Сейчас еще и главный литейщик Енгарно заявится… А! Вот и он, легок на помине.

Скорее всего, Всевидящему Оку тоже не терпелось. Солнце поднялось совсем невысоко, может, на три ладони от горизонта, как в кузни пожаловал Зрачок Креганон. С ним приехал невысокий пожилой чиновник с золоченой серьгой в ухе и нарукавным знаком личного посланника императора. Ресницы кланялись ему чуть ли не до земли, литейщики приветствовали несколько более сдержанно, но тоже эмоционально: шутка ли – сам Беспристрастный Свидетель, глаза и уши императора, да продлится вечно его правление!

Не зря, значит, лютовали слуги Ока – дело-то и впрямь выходит не простое, государственной важности.

Зрачок подошел к Косталану:

– Доброго дня, Косталан-са!

– Доброго… – проворчал кузнец. Совсем промолчать он все-таки не смог – слишком важный день сегодня, зачем очернять его ненавистью?

А вот Свидетелю мастер поклонился. Тот кивнул в ответ, как и подобает в таких случаях: вижу, мол, приветствие и тебе, добрый мастер. Сам понимаешь, сейчас мне не положено проявлять эмоции, я должен оставаться беспристрастным, чтобы доброе расположение или неприязнь не смогли повлиять на мой рассказ императору.