— Отдыхать?

— Домой возвращаюсь, — она улыбнулась и, напрягая пальцы, сломала пополам деревянную зубочистку. — Здесь я все дела закончила, все уладила. Два месяца пробыла и хватит. Я люблю Петербург, но не настолько, чтобы оставаться надолго. Дома все-таки лучше. Привычная обстановка, работа, друзья. Здесь я чужая.

— Для меня уже не чужая.

— Хорошо, для тебя не чужая, но это не меняет ничего. Мне нужно возвращаться…

— А откуда ты? — согласен, спросить такое было верхом бестактности после того, как Лида на блюдечке выложила передо мной всю подноготную своего семейства. — Я почему-то считал, что ты из Питера.

— Не скажу, откуда я, — она напряглась. — У нас, по-моему, был негласный уговор друг друга ни о чем не расспрашивать. Мы и так узнали друг о друге слишком много из того, чего знать не следовало. Скоро приедет хозяйка, мне нужно сдать ключи и заплатить, я здесь прожила лишнюю неделю.

— Подожди! А это не квартира твоего дедушки разве?

— Нет, она здесь недалеко, там теперь живут наши родственники, — Лида гладила рукой по обоям. — А эту квартиру я снимала на то время, пока выяснялось все с документами. Ты же понимаешь, пока получишь все эти бумажки, отстоишь в очередях — с ума можно сойти.

— А когда уезжаешь?

— Тоже вопрос, на который я не могу тебе ответить, — Лида снова заулыбалась, но это выглядело как-то жалко, неестественно. — Просто мы больше не увидимся. И не потому, что ты плохой или я какая-то не такая. Просто не увидимся и все. Я не верю в случайности, в случайные встречи и все, что из них потом получается. На примере деда я многому научилась и его ошибки, ошибки нашей семьи я копировать не хочу.

Мне было бесполезно что-то говорить. Хотелось помолчать, насмотреться на нее как следует, чтобы запомнить каждую черту лица, каждую небрежно лежащую прядь волос, то, как она смотрит, как держится. Снова я заметил в ней что-то от Лидии Клемент с той фотографии: открытый взгляд, который никуда не спрячешь, слегка опущенный подбородок. Я слышал однажды о том, что все, что происходит с нами в жизни, отпечатывается в нас. Информация накапливается и начинает влиять, ежедневно и ежечасно на то, что происходит с нами, на наше поведение. Кажется, это называли памятью поля, но шут ногу сломит в этих туманных околонаучных теориях. Не было ли с Лидой так? Не передается ли это от поколения к поколению? Я даже не про внешность, а про манеры, интересы, приоритеты, потребности.

Благодаря Лиде я впервые задумался о том, что мои знания однобоки, что я совсем не ориентируюсь в музыке, в театре. Конечно, от меня трудно ждать, что я тут же сделаюсь заядлым театралом или не буду вылезать из филармонии, накупив абонементов. Но уже одни мои сомнения и пошатнувшееся эго стоили дорого.

— Хочешь, я подарю тебе ту книгу, твоего дедушки, в которую были вложены письма? — неожиданно предложил я.

— Спасибо, ни к чему это, — ее улыбка была все более и более вымученной. — Она тебе пригодится больше. Я же говорила тебе, мы распродавали и пристраивали дедушкины вещи и книги. Ты вернул мне письма, это уже очень много, поверь. По-моему, тебе пора.

Мне не хотелось надоедать, действовать на нервы и мозолить глаза, напрашиваясь на продолжение разговора. Лида наблюдала за тем, как я собираюсь, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Это, несомненно, была защитная реакция, известный психологический прием. Пустив меня в свою жизнь, она столь же стремительно меня из нее прогоняла. Хотя, прогоняла — это не совсем правильное слово. Скорее, она не пускала меня дальше, не позволяла чувствам и эмоциям одержать даже первую маленькую победу.

— Спасибо тебе за все, — Лида говорила тихо, неожиданно обняв меня уже в дверях. — Ты молодец, ты хороший человек. Не забывай радоваться каждому дню в своей жизни.

— И тебе спасибо.

Я снова расчувствовался, но не показал этого. Это бы только все усложнило, сделала тягостным и даже невыносимым. Я просто вышел и пошел, не оборачиваясь. А когда все-таки решил обернуться и взглянул вверх, Лида стояла в окне и приветливо махала мне рукой на прощание. Я тоже помахал ей рукой, вздохнул, перебежал через дорогу, прошел еще немного и остановился. Идти дальше не хотелось. С каждым моим шагом Лида становилась все дальше. Но я сделал над собой усилие и снова побежал. К счастью, маршрутка подошла практически сразу и лишила меня искушения никуда не ехать, а остаться, чтобы хотя бы издалека еще раз увидеть Лиду.

Погрузившись в суету, я не скоро из нее вырвался. На мой телефонный звонок никто не ответил, Лида просто не брала трубку.

«Неужели ты уже уехала? Или больше просто не хочешь со мной общаться? Да, в эти три дня меня было слишком много, нужно от меня отдохнуть. Но почему ты не хочешь сказать, куда уезжаешь? Но почему?»

Лида ответила с четвертого или с пятого раза. У нее было очень шумно, она едва разбирала то, о чем я ее спрашивал. А я волновался и спрашивал все и сразу, она даже не могла вставить слово в ответ.

— Саша, я уезжаю, через двадцать минут у меня автобус, — наконец, ответила она. — Не обижайся на меня. Может, мы когда-нибудь и увидимся, может, и нет. Не знаю. Сейчас я ничего не знаю и ничего обещать не могу. Прости, мне нужно решить еще пару вопросов. Береги себя. Пока.

«Шум, автобус, она уезжает, — во мне включился Шерлок Холмс, чувства куда-то пропали, внутри по мне полосовала логика, расчетливость. — Откуда? И куда? Автовокзал? Большой? На Обводном? Наверняка, процентов на девяносто. Бежать, быстро бежать туда, еще должен успеть. Хотя, полчаса до него, не меньше. Что делать? Все равно бежать, другого выхода нет. Беги, потом будешь жалеть, что не предпринял ничего даже из того, что мог предпринять. Беги сейчас же. Автобус, она уезжает с автовокзала. Ты должен это сделать, беги».