Я вспылил. Я готов был тотчас же показать на дверь и еще прикрикнуть. Конечно, я бы этого не сделал, а если бы и сделал, то не в такой откровенно грубой форме. Но вместо этого я просто подошел, уселся рядом на стул, сложил руки на груди и сказал:

— Последнее, что я у него на рынке купил, это Трояновский. Но назад его я не верну. Если хотите, то идите в милицию, делайте все официально.

Меня взбесило то, что книга, которую я искал без малого год, вот так легко и без лишних сложностей может перекочевать в другие руки.

— Вы не поняли меня, — оправдывалась она. — Возникло небольшое недоразумение, и я уверена, вернее, я на это очень надеюсь, что вы меня поймете, и все разрешится. Тем более, зачем вам…

— А вот это уже мне решать, нужна мне книга или нет, — отрезал я, не дослушав.

Вообще-то перебивать нехорошо, я не люблю, когда так делают, когда говорю я. И с этим я погрешил немного. Но девушка это была, по всей видимости, отнюдь не из робких. Она снова поправила шарфик.

— Давайте не будем друг у друга отнимать время, — она говорила и смотрела мне в глаза так, что я принялся моргать, а потом и вовсе постарался сосредоточить взгляд на чем-нибудь другом, благо на кухне хватало всяких интересных предметов. — Я вообще не о книгах. Я о письмах. Тот продавец с толкучки сказал мне, что он нашел эти письма, вложенными в книгу, которую купили как раз вы. И он знает вас. И под честное слово, что я больше никому не передам ваш адрес, сказал, где вы живете. Так что я не о книгах, мы как раз от книг избавлялись, нам они совершенно не нужны. А вот письма. Это совсем другое. Мы их искали, но случайно просмотрели. И так получилось.

— И теперь вы просите меня вернуть вам эти письма? — должно быть от усталости все происходящее меня начинало дико раздражать. — На каком, интересно, основании?

Она замолчала, только слегка опустила голову и посмотрела куда-то в пол. Так делают, когда не знают ответа на вопрос, но судорожно пытаются его отыскать где-то в окружающей обстановке. Как школьник, стоящий у доски и ищущий по сторонам плаката шпаргалки, хоть какой-нибудь подсказки, чтобы избежать почти неминуемого провала в виде двойки. Впрочем, и я в тот момент был озадачен не меньше и не мог сообразить, что же мне делать.

— На том основании, что… — она запнулась. — Что… это наша семейная реликвия, и она попала к вам случайно, по ошибке, и вы как здравомыслящий, надеюсь, человек должны, просто обязаны войти в положение и вернуть нам письма.

— И это все, что вы можете сказать? — я повысил голос.

— Пожалуйста, — добавила она и встала. — Если вы еще не выбросили наши письма, то дайте их мне, прошу вас, они нам очень дороги. Да, я понимаю, мы виноваты, сами просмотрели, сами выбросили. Знаете, хотите, я куплю у вас письма. Да, точно, куплю! Сколько вы за них хотите? У меня есть немного денег и…

Она принялась лазать по карманам, дрожащими от волнения руками раскрывать большой дамский кошелек. И как только такие можно носить с собой? Это же не кошелек, это целый склад всего нужного и ненужного.

— Нет, не надо мне никаких денег. Эти письма не продаются. Все, точка.

Зачем я такое сказал? Нужно было видеть ее лицо. Она побледнела. А я почему-то был доволен. Внутри меня сидел какой-то рабовладелец, феодал, надсмотрщик. Я вдруг стал считать деньги, чужие деньги, которые могли бы стоить эти письма. Почему их выбрасывают чуть ли не на помойку, а потом вытворяют практически невозможное, прослеживают их путь, находят дядю Сему, расспрашивают у него обо мне? Нет, это точно неспроста.

«Письма, возможно, стоят гораздо дороже, за них можно выручить большие деньги. А я сейчас получу копейки. Она просто пытается меня развести, взять на жалость», — подумал я. Если честно, то тогда, на кухне, я даже не мог припомнить, где именно у меня в комнате лежат эти письма. И если бы вдруг сорвался и помчался их разыскивать, то, честное слово, не нашел бы так сразу.

— Пожалуйста, подумайте, может, мы как-нибудь договоримся? Говорю же, я готова вам заплатить.

— Я же сказал, что не нужны мне ваши деньги, и письма я продавать не собираюсь. Откуда вы знаете, может я их давно выбросил в мусор, еще там, на толкучке.

— Но все же, если вдруг надумаете… Черт, у меня вчера украли мобильник, к сожалению, номер я вам сказать не могу, его менять придется, — девушка снова покопалась в кошельке и вытащила огрызок карандаша и чек из какого-то магазина. — Я вам напишу свой адрес. Все-таки чудеса случаются, и, может, вы передумаете. Сейчас уже вечер, почти ночь, трудно на чем-то сосредоточиться.

Она на весу набросала несколько строк, всучила бумажку мне и, не проронив ни слова, направилась по коридору к двери. Слышно было, как она надевала обувь, как сама открывала дверь. И почему я не вышел ее проводить? Дурак, просто дурак. Вышло все очень неудобно. Я не предложил ей чаю, хотя видно было, что она прождала меня как минимум пару часов. Говорил грубо, с вызовом. Потом еще и с письмами уперся. Зачем мне они, эти письма? Я даже не знаю от кого они и кому. Правильно считается, что читать чужие письма нехорошо. Видимо, на меня это и подействовало.

Я вернулся к себе в комнату в скверном настроении. Я так увлекся поддержкой своей принципиальности, что плохо запомнил эту девушку. Уже спустя полчаса я не помнил черт ее лица, роста, цвета волос. И себя я обманул. Конверт с письмами лежал на самом видном месте. Снова сработал закон подлости: когда меньше всего ожидаешь что-то найти, то оно непременно находится. А когда упорно ищешь, то длиться это может очень долго, причем без гарантированного результата.

Была уже ночь, когда я устроился за столом, включив настольную лампу и решил прочитать два оставшихся письма. «Семейная реликвия, — ворчал я про себя. — Тоже нашла реликвию! С реликвиями так не обращаются, их берегут, хранят, всегда знают, где они находятся». У того письма, что было вторым, а узнал я это по дате, был оторван правый нижний угол, сразу после подписи. Сам лист был чуть смят, будто один человек держал его в руке за тот самый уголок, а кто-то другой подошел и с силой вырвал письмо.