под одеялом подогнув, лежал

я на боку и засыпал так сладко,

особенно, когда смотрел украдкой

для взрослых фильм по телеку, - стоял

у ближней стенки телевизор, между

окном и дверью в кухню; я, надежду

143

питая не уснуть, пока пройдет

программа «Время», разлеплял глазенки

слипавшиеся, но едва колонки

шли титров фильма, как уже Эрот

выталкивал взашей Морфея. Мама

с дивана говорила: «Спи, Олег».

Я притворялся спящим, из-под век

смотря кино, где развивалась драма

любовная. Однажды видел я

грудь обнаженной женщины. Змея –

144

она же искусительница – жало

воткнула в грудь мою, и разлилось

по телу сладострастье, - словно гвоздь

горячий воткнут в сердце был – бежало

тепло по членам. Долго грезил я,

воображеньем гвоздь тот раскаляя,

и должен вам признаться, что когда я

ложился в детстве спать, то рой наяд

слетался к изголовью, - это было

едва ли не с младенчества. Вредило

145

такое сладострастье или нет?

Пожалуй, да. Ведь я сформировался

физически гораздо позже. Дался

период ожидания побед

любовных нелегко мне. Был великим

зазор между огнем моей души

столь ранним и тем телом, что спешить

созреть не собиралось, чтобы бзики

исполнить сладострастья. Потому

со временем зазор сей, к моему

146

несчастию, и послужил причиной

тех комплексов, что разрослись, пока

любовь, как в половодие река,

их не снесла, и я не стал мужчиной.

Но что же… Расскажу, пожалуй, вам

как девочка-художник повлияла

на облик мой. Как я сказал уж, Аллой

она звалась. Я в дом к ней, словно в храм,

порою заходил: сначала в арку

из вьющихся глициний, чьи так ярко

147

цветы под солнцем выделялись. В дверь

затем я заходил, где так угоден

прохладный сумрак был в июльский полдень.

Что видел я? Способен я теперь

лишь перечислить все подряд: картины,

шандал на подоконнике, финифть,

рисунок сепией, коричневый как нефть,

мольберт с подрамником в углу иль посредине

просторной комнаты, какие-то цветы

сухие в вазах, ракушки, впритык

148

стоящие на полках книги, чаще

о всяких там художниках. Я брал

порою с полки книгу, открывал

и на меня с фронтисписа сверлящий

взгляд Леонардо устремлял, иль вдруг

я видел обнаженных женщин… Алла

меня однажды даже рисовала,

но чаще, если был у ней досуг,

расчесывала волосы мне или

играть учила в карты. Мы дружили

149

не так, чтоб очень, все-таки она

была постарше, и намного – было

ей лет тринадцать, и она ходила

уж в брюках клеш, в которых вся страна

заходит через год-другой и третий,

а в деревнях – я буду уходить

уж в армию – в Москве уже носить

бананы перестанут, - клеши эти

в почете будут. Может, до сих пор

продвинутый их носит комбайнер.

150

Так вот, однажды Алла предложила

сменить косой пробор прически мне,

и сделала на левой стороне

косой пробор, хотя на правой был он.

Она сказала – так мне лучше. Я

поверил ей – я вообще внушаем.

И вот рукою непослушной краем

расчески я пробор себе полдня

учился делать слева, - было чудным,

что это дело оказалось трудным.

151

С тех пор пробор на левой стороне

я стал носить. И лишь тому два года

назад, когда свое взяла природа,

и стал слегка лысеть я, стало мне