Ничего не почувствовала! Это означает, что я наконец-то свободна?

Я улыбнулась сама себе.

— Тебе стоит почаще улыбаться, — сказал Ремингтон, и в сотый раз с тех пор, как он забрал меня из отеля, его взгляд скользнул по моим губам.

Поцелуй же меня, черт подери!

Мы снова замолчали, но в этот раз нам было комфортно молчать. Я не смогла вспомнить время, когда такая степень комфорта ощущалась между мной и Джеймсом, несмотря на то, что с ним мы провели много лет вместе. Этот был тот вид комфорта, когда два человека могут выразить все одним единственным взглядом, и понимают друг друга без слов, просто сидя и глядя друг другу в глаза. По крайней мере, так ощущала себя я.

— Не хочу, чтобы мои слова прозвучали как избитое клише, или ты посчитал меня мечтательницей, но ты веришь, что вещи происходят неслучайно? Люди ведь встречаются не просто так? — спросила я, запинаясь на каждом слове. Нас тянуло друг к другу, но это не причина, чтобы говорить вещи, которые могут быть неверно истолкованы как отчаяние и вынудят его убежать.

Он задумчиво изучал меня, затем поднес мою руку к губам и поцеловал ладонь. От контакта его губ с моей кожей закружилась голова и стало нечем дышать.

— Я верю, что есть причина, по которой люди появляются в нашей жизни. Мы могли бы встретиться пять лет назад, или два года назад, но мы встретились тогда, когда встретились. Может, это знак для нас забыть все плохое и наслаждаться хорошим, когда оно наступит. Я не знаю, Селена, — он сжал мою руку обеими ладонями. — Я не верю в сказки, но чувствую, будто знаю тебя вечность.

Я сглотнула, наблюдая, как он смотрит на меня.

— Вау.

Он улыбнулся, положил мою ладонь на стол и откинулся на спинку стула.

— У меня талант шокировать людей и заставлять их молчать, — он улыбнулся. – Итак, твое имя. Я размышлял о нем. Селена ведь французское имя? — спросил он, слегка хмурясь.

— Моя мать француженка, а отец с Ямайки. Они познакомились в кулинарной школе здесь в Париже, влюбились, и переехали жить в Америку тридцать пять лет назад. Так что… — я пожала плечами.

— Это имя идет тебе.

Я улыбнулась как дурочка. Я занималась этим весь вечер. Этот мужчина определенно очень положительно влияет на мое эго.

Я наклонилась вперед, наслаждаясь тем, как его глаза скользнули вниз по моему платью. Передняя часть была скроена таким образом, что при наклоне вперед вырез платья слегка раздвигался, намекая на обнаженную кожу, но не слишком откровенно.

— А я слышала, что ты самый сексуальный отец-одиночка во всей Франции.

Казалось, ему было крайней непросто оторвать взгляд от моей груди.

— Мне, правда, интересно, что ты думаешь по этому поводу.

Я изумленно вскинула брови.

— Правда? Почему?

Его лицо посерьезнело, игривое выражение исчезло из глаз.

— Не знаю. Это важно, я полагаю.

Хммм. Еще один факт, указывающий, что Ремингтон не так уж идеален. Это очень располагало к тому, чтобы влюбиться в него.

— Уверена, ты замечательный отец. Что касается сексуальности, то я придержу свой вердикт при себе.

Он рассмеялся.

— Я что, не доказал свою сексуальность до сих пор?

О, давно доказал и даже намного больше.

— Тебе следует лучше стараться, — мы рассмеялись, затем я села обратно, поедая его глазами. Боже, я чувствовала себя смелой и сексуальной. Мне хотелось рисковать. — Знаешь, мы болтаем уже какое-то время, а я все еще не знаю, сколько тебе лет.

— Это имеет какое-то значение? Пока мы наслаждаемся компанией друг друга это ведь неважно, правда?

Я пожала плечами, не желая портить настроение, но не удержалась и поддразнила его:

— Я просто хотела узнать, не нарушаю ли я какой-либо закон или что-то в этом роде.

Он рассмеялся.

— Мне тридцать три. А тебе двадцать шесть, — я округлила глаза, улыбаясь. Полагаю, Эндрю не удержался и разболтал ему какие-то подробности обо мне.

Я потягивала вино, изучая его с противоположной стороны стола.

— Что случилось в лифте?

Дерьмо! Я не планировала этого говорить.

Он напрягся, его губы сжались в тонкую линию с явным неудовольствием.

— Когда мне было одиннадцать, я застрял в лифте, когда приезжал навестить отца к нему в офис в Лондоне. Понадобился почти час, прежде чем меня вытащили оттуда. Мой отец, очевидно, считал целесообразным наказать меня, велев своим подчиненным ничего не предпринимать, пока он не отдаст распоряжение, — его губы скривились, и мне показалось, что это была ненависть. — Он преподал мне урок за непослушание. Я больше никогда не приезжал к нему после того случая.