Шрифт:
— О чем ты думаешь? — спросил старик.
— Об аббатстве Святого Антония, я там так давно не был.
— Ты рад, что едешь туда?
— Я рад, что встречусь с Йозефом, мы очень давно не виделись.
— Сказать по чести, я им горжусь, — начал старик, — он так непринужденно и непосредственно держит себя: когда-нибудь он станет дельным архитектором, правда, он, пожалуй, чересчур строг рабочими и слишком нетерпелив, но разве можно ожидать терпения от двадцатидвухлетнего юноши? Сейчас его подгоняют сроки, монахам очень хочется отслужить предрождественские мессы же в новой церкви; разумеется, на освящение пригласят всех нас.
— А настоятель у них все тот же?
— Кто?
— Отец Грегор?
— Нет, он умер в сорок седьмом году: отец Грегор не смог перенести взрыва аббатства.
— А ты, ты смог это перенести?
— В первый момент, когда мне сообщили, что аббатство разрушено, я очень огорчился; потом я поехал туда, увидел развалины, увидел расстроенных монахов, которые собирались создать специальную комиссию для розыска виновного, и отсоветовал им это, я не хотел мстить за уничтоженные здания, я боялся, что они таки найдут виновного и он начнет извиняться передо мной; я с ужасом вспомнил англичан, слово «sorry» все еще звучало у меня в ушах; в конце концов, любое здание можно отстроить заново. Да, Роберт, я это перенес. Не знаю, поверишь ли ты, но я никогда не дорожил зданиями, которые проектировал и строил; на бумаге они мне нравились, я работал над ними, можно сказать, с увлечением, но я не был художником, понимаешь, и не обольщался на этот счет: когда они предложили мне восстанавливать аббатство, я разыскал старые чертежи. Твоему сыну работа в аббатстве дает великолепную возможность применить свои силы на практике, он станет хорошим организатором, научится обуздывать свое нетерпение. Разве нам еще не пора?
— Осталось четыре минуты, отец. Пожалуй, можно уже выйти на перрон.
Роберт встал, кивнул хозяину и полез в карман за бумажником, но Муль вышел из-за стойки и, минуя Роберта, подошел к старому Фемелю, улыбнулся, положил ему руку на плечо.
Нет, нет, господин советник… — сказал он, — на этот раз вы мои гости, тут уж я не отступлюсь, это я делаю в память моей матушки.
На улице все еще было тепло, белые клочья паровозного дыма развевались уже над Додрингеном.
— У тебя есть билеты? — спросил старик.
— Да, — сказал Роберт, глядя на поезд, который спускался с возвышенности позади Додрингена; казалось, он летит на них прямо со светло-голубого неба; поезд был темный, старый и трогательный; из служебного помещения вышел начальник станции, на его лице играла праздничная улыбка.
— Сюда, отец, сюда! — закричала Рут, махая рукой. На площадке вагона мелькнула ее зеленая шапочка и розовый пух джемпера; Рут схватила дедушку за руки, помогла ему подняться на ступеньки, обняла старика, осторожно толкнула его к открытой двери купе, потом потянула отца, поцеловала его в щеку.
— Я страшно рада, — сказала Рут, — правда, страшно рада и встрече с аббатством, и сегодняшнему вечеру в городе.
Начальник станции засвистел и подал знак к отправлению.
7
Когда они подошли к окошку. Неттлингер вынул изо рта сигару и ободряюще кивнул Шрелле; окошко открыли изнутри, надзиратель с листком бумаги в руках высунул голову и спросил:
— Вы заключенный Шрелла?
— Да, — сказал Шрелла.
Надзиратель выкрикивал названия предметов в той последовательности, в какой вынимал их из ящика и клал перед Шреллой.
— Карманные часы из нержавеющей стали, без цепочки.
— Кошелек, черный кожаный, содержимое — пять английских шиллингов, тридцать бельгийских франков, десять немецких марок и восемьдесят пфеннигов.
— Галстук, зеленого цвета.
— Шариковая ручка, без марки, цвет — серый.
— Два носовых платка — белых.
— Плащ непромокаемый, с поясом.
— Шляпа черного цвета.
— Безопасная бритва марки «Жиллет».
— Шесть сигарет «Бельга».
— Рубашка, нижнее белье, мыло и зубная щетка были при вас, правда? Распишитесь, пожалуйста, здесь, засвидетельствуйте, что личное имущество возвращено вам полностью.
Шрелла надел плащ, положил в карман возвращенные ему вещи и подписал бумагу, где была проставлена дата: «6 сентября 1958 года, 15 ч. 30 м.».
— Все в порядке, — сказал надзиратель и захлопнул окошко.
Неттлингер снова сунул сигарету в рот и дотронулся до плеча Шреллы.
— Пошли, — сказал он, — выход здесь, или ты опять хочешь в кутузку? Может, ты все же завяжешь галстук?
Шрелла взял сигарету, поправил очки, поднял воротничок рубашки и надел галстук; он вздрогнул, когда Неттлингер внезапно поднес ему к носу зажигалку.
— Да, — сказал Неттлингер, — в этом все заключенные одинаковы, кто бы они ни были — знатные или незнатные, виновные или невиновные, бедные или богатые, политические или уголовники, — первым делом они хотят закурить.
Шрелла сделал глубокую затяжку; завязывая галстук и опуская воротничок рубашки, он глядел поверх очков на Неттлингера.
— У тебя, видимо, в этом вопросе большой опыт, верно?
— А у тебя нет? — спросил Неттлингер. — Пошли. От прощальных напутствий начальника тюрьмы я тебя, к сожалению, не могу избавить.