— Хорошо. Пошли за шофером, пусть выезжает.

— Спасибо тебе. Эля, — он привлек ее к себе. — Мы не пожалеем об этом. Стареем, дорогая, и нам нужно все больше тепла.

Когда он вышел, пани Чинская вытерла слезы.

Несколько минут спустя большой черный автомобиль отъехал от крыльца. Погруженные в свои мысли Чинские не проронили ни слова, даже забыли сказать шоферу, куда ехать.

Но ему это и так было известно. В Людвикове все знали, куда едут родители Лешека и зачем. Как же иначе? Ведь есть законы, заставляющие сердца биться в унисон, все их чувствуют и всем они понятны.

Длинная тяжелая машина повернула к мельнице. Сани, груженные зерном, превратили дорогу в сплошные выбоины: приходилось ехать медленно и осторожно. Яркий свет фар метался снизу вверх, неожиданно выхватывая из темноты то силуэт ольхи, покрытой шапкой смерзшегося снега, то черные стволы верб, поросшие тонкими веточками, и, наконец, покатые крыши построек.

Снегопад прекратился, и шофер уже издалека заметил стоявшие возле мельницы сани из Людвикова.

— Наши лошади возле мельницы, — сказал он, не оборачиваясь.

«Слава Богу, что они еще здесь», — подумали Чинские.

На свет фар из дома вышел кучер, который, накрыв лошадей накидками, грелся в кухне возле печки, а также старый мельник, считавший своим долгом приветствовать хозяев Людвиковского поместья.

— Сын ваш здесь, в пристройке у панны Марыси. Позвольте, я провожу вас.

— Спасибо, Прокоп! — сказал пан Чинский и, беря под руку Элеонору, шепнул:

— Помни, Эля, хочешь чужое сердце завоевать, нужно свое отдать.

— Знаю, мой добрый друг, — она прижалась к его плечу. — И не бойся.

Она уже преодолела себя и в глубине души согласилась с тем, что еще недавно сочла бы за оскорбление. Второй раз в жизни судьба заставляла ее переступить этот порог. Казалось, неумолимый рок повернул время вспять и снова вернул ее в грозную, тревожную ночь, оставив наедине со страхом и сомнениями перед домом с маленькими квадратными оконцами.

На стук в дверь Лешек уверенным, даже вызывающим голосом ответил:

— Войдите!

О приезде родителей его предупредили сполохи от автомобильных фар, освещавших заснеженные верхушки деревьев. Он знал, что они приедут, но вот с чем? Лешек вскочил и стал впереди Марыси, как бы стараясь заслонить ее от надвигающейся опасности. Лицо его вытянулось и побледнело. Он плотно сжал губы, с которых готовы были сорваться резкие, безжалостные слова.

Дверь открылась, и они вошли. В те секунды, что родители задержались на пороге, Лешек все понял. На лице отца он заметил добрую, тихую улыбку, глаза матери покраснели от слез, а губы дрожали.

— Сынок! — прошептала она едва слышно.

Лешек бросился к ней и начал целовать.

— Мама! Мама!..

В этих двух с волнением произнесенных словах заключалось все: и боль, и упреки, и надежда, и обида, просьбы о прощении и само прощение. Страдания обоих и внутренняя борьба, взаимные оскорбления и мучительные хлопоты, жестокие решения и нежнейшее умиление — все вобрали в себя эти два слова: сынок, мама.

Они молча обнялись, желая только одного — чтобы ничто больше не омрачало радость примирения и обретения утраченного взаимопонимания.

Пани Чинская пришла в себя первой и тепло обратилась к сыну:

— Разреши, Лешек, познакомиться с твоей будущей женой.

— Мама! Присмотрись к этой девушке… Я люблю ее больше всех на свете. Но она заслуживает большего!

Марыся стояла, опустив глаза, смущенная и оробевшая.

— Мы с папой, — сказала пани Элеонора, — добавим наши чувства к твоим, сынок, и тогда, может быть, нашей общей любви окажется достаточно.

Она подошла к Марысе, обняла ее и сердечно поцеловала.

— Ты прелестна, дитя мое, и я верю, что твоя юная душа также прекрасна. Я надеюсь, что мы подружимся и у тебя не будет оснований считать меня своей соперницей, хотя мы обе любим одного парня.

Пани Элеонора улыбнулась и нежно погладила покрывшееся румянцем лицо девушки.

— Посмотри на меня, я хочу заглянуть в твои глаза, хочу проверить, сильно ли ты его любишь.

— Ох, сильно, пани! — тихо сказала Марыся.

— Я не пани для тебя, дорогое дитя. Я хочу, чтобы ты считала меня матерью.

Марыся наклонилась и припала губами к рукам этой высокомерной дамы, которая еще недавно была для нее совсем чужой, надменной, пугающей и недосягаемой и которую сейчас она имела право называть матерью.

— Позволь и мне, — пан Чинский протянул к Марысе обе руки, поблагодарить тебя за счастье нашего сына.

— Это я благодаря ему счастлива! — улыбнулась, несколько осмелев, Марыся.

— Вы посмотрите, какая она красивая! — восторженно воскликнул Лешек, наблюдавший за всем происходящим в состоянии радостного изумления.