Пьеро понурил голову, устремив взгляд в огонь, в его лице не осталось и следа высокомерия или гнева.

— Я всю жизнь старался быть таким, каким хотел видеть меня отец. Но все мои старания ни к чему не приводили. Я поступил, как ты советовал: попытался договориться с королем Карлом о беспрепятственном проходе — и теперь Альфонсина на меня сердится и отказывается со мной разговаривать. Подозреваю, она собирается навсегда остаться в Поджио а Кайано. Мне пришлось солгать Паоло Орсини, чтобы получить его воинов. Он не подозревает о моем намерении позволить Карлу пройти. И Папа возненавидит нас, когда обо всем узнает. Что же мне теперь делать?

— Во-первых, держи себя в руках, — деловито велел Джулиано. — Больше никаких опрометчивых жестов. Давайте сегодня обговорим план, как подступиться к приорам, а завтра вместе отправимся во Дворец синьории. Что касается Альфонсины, Орсини и его святейшества — будем искать у них прощения позже. В первую очередь нужно заняться Флоренцией.

— По крайней мере хоть ты способен сохранять хладнокровие, — печально заметил Пьеро, сдаваясь.

В эту минуту вошла служанка с вином и бокалами, а за ней потянулась целая вереница слуг с блюдами, полными всевозможных деликатесов — птицы, зайчатины и оленины, сыров и сладостей. Пьеро, в конце концов, присоединился к трапезе, но выглядел встревоженным и даже не пытался участвовать в нашей беззаботной беседе за столом. Я тоже поела, но, как и Пьеро, не могла отделаться от беспокойства и все время не сводила глаз с Джулиано.

Ту ночь я провела одна в спальне Лоренцо, пока мой муж обсуждал с братьями, как быть дальше с синьорией. Я несказанно устала, проведя без сна предыдущую ночь, но все же теперь никак не могла заснуть. Мало того, что я грустила об отце, так еще и ужасно скучала по Дзалумме, я чуть с ума не сошла, представляя себе, какому наказанию он подвергнет девушку за то, что она помогла мне. Меня также волновало, что случится с Джулиано, когда он отправится с братом в синьорию. В конце концов, я решила убедить его никуда не ходить — черт с ней, с этой Флоренцией — или позволить мне пойти вместе с ним. Я, как ребенок, боялась, что если отпущу его, то больше никогда не увижу.

Я лежала в кровати, подоткнув под себя одеяло, не смыкая глаз. На столике горела лампа, в очаге пылал огонь, отбрасывая на стены и картину «Битва при Сан-Романо» играющие тени. Я долго смотрела на окруженного врагами капитана, точно так, как многие годы на него смотрел Лоренцо.

Огонь горел жарко — челядь Медичи не экономила на дровах, — и меня прошиб пот под бархатными и меховыми одеялами. Я поднялась и пошла открывать окно.

Небо заволокло облаками, заслонившими все звезды, в холодном воздухе чувствовался запах дождя. Я вытянула в окно руку, потом убрала, и она оказалась влажной от мороси.

— Ессе ego adducam aquas diluvii super terram, — невольно прошептала я. — Смотрите, я низвергаю водные потоки на землю.

На рассвете ко мне пришел Джулиано. Лампа еще горела, и при ее свете я увидела тонкие морщинки вокруг его глаз — такие глаза могли быть у мужчины на десять лет его старше. И тогда я не стала говорить ни о политике, ни о переговорах с синьорией, ни о своем нежелании отпускать его туда. Вместо этого я обняла его и приласкала. Он нуждался в этом, и он это заслужил.

Настало девятое ноября. Утро выдалось такое мрачное, что мы с Джулиано проснулись довольно поздно. Меня разбудил прозвучавший в голове голос умирающего Лоренцо: «Попросите Леонардо… Третий человек… Я тебя подвел. Леонардо… Он и девушка…»

А потом меня охватил страх при мысли о том, что произошло с моим отцом. Еще страшнее мне стало, когда я вспомнила, что Джулиано обещал сопровождать брата в синьорию. После секундного замешательства я поняла, что меня разбудил звон церковных колоколов, призывающий прихожан на воскресную мессу. До сих пор я не слышала такого многоголосного звучания: я привыкла к колоколам Санто-Спирито, но теперь, в центре города, я слышала перезвон Сан-Марко, Сан-Лоренцо, Санта-Мария дель Фьоре, и все они звучали совсем рядом.

А рядом со мной лежал Джулиано, повернувшись на живот, закинув одну руку за голову, а вторую подоткнув под себя; он спал и ничего не слышал.

Я потихоньку выскользнула из кровати и взяла в руки свою серебристую сорочку, на этот раз аккуратно сложенную и оставленную на стуле. Надевая ее, я поежилась. Огонь в камине погас, от дров остался лишь теплый пепел. Стараясь не разбудить Джулиано, я стянула с кровати меховое одеяло и укуталась в него.

Когда я открыла дверь в небольшую гостиную перед спальней, решив выйти в коридор и позвать слугу, на меня сразу хлынула волна тепла. В камине потрескивали пылающие поленья, а за дверью, развалившись на стуле, сидел мужчина лет тридцати. Таких высоких людей мне еще видеть не приходилось — это был настоящий великан, мускулистый и широкий в кости. У его бедра висел меч, спрятанный в ножны. У стены за его спиной стоял огромный кожаный щит.

В своих огромных ручищах он держал небольшой томик, открытый посередине, но, когда я появилась на пороге, тут же захлопнул книгу с виноватым видом. Как большинство дочерей купеческих семей Флоренции, я была достаточно начитанна и сразу узнала «Рай» Данте. Стражник опустил книгу на пол, поднялся со стула и обезоруживающе улыбнулся. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Доброе утро, монна Лиза. — Он говорил громыхающим басом, — Надеюсь, вы хорошо спали. Позвать слугу, чтобы тот развел огонь?