Ведь тело – сосуд… оно разобьется. И только Дума возвышенная им, замолвит о нас с тобой, Фея…

Свое последнее слово.

Ложь из правды, как правда из лжи.

Фея так страстно целует меня, что я чувствую, как ей хочется жить… Я как желание жизни в ней пробуждаю безумие. И страх превратить в тени ада наши влюбленные души.

Я пишу стихи или даже они рождаются во мне, когда я обладаю своей любимой женщиной.

Впустившей меня в себя как в странный приют блаженной неги и печального забвения.

Так иногда в лесу я забывался надолго и сидел под какой-нибудь сосной и с наслаждением шевелил спокойные травы, беря на руки доверчивых насекомых и отпуская их обратно к себе. День пролетает, как сказка, и я очень боюсь, что она кончится, и я с тревогой прощаюсь с Феей, уходя на работу… Невольная тоска делает из меня сомнамбулу…

Я спасаю людей, но спасаю бесчувственно…

Даже старушка, в вену которой мы с полночи до утра вкололи более тридцати уколов лазикса, через одну иглу, ее радость по поводу спасенной жизни и почти пропавшему отеку легких, не вынесли меня из моего призрачного царства, где я до сих пор обладал моей Феей.

И моя учеба, моя проклятая учеба уже давила ярмом, ибо я каждую минуту боялся за нее, ощущая в своих воображаемых картинках несчастного Темдерякова, который всю прошедшую ночь бродил под моими окнами и вглядывался в их черные стекла, пытаясь разглядеть знакомые до обморока очертания Феи.

Возможно, что он никогда никого и не любил, но сейчас он был одинок, и это приводило его в бешенство, потому что до такого умопомрачения его безропотная и во всем покорная ему Фея заботилась о нем и жалела его, а сейчас у него был только он сам. Словно мы поменялись с ним местами.

Однако, по моим внутренним убеждениям, он заслуживал это за все свое прошлое скотство…

И хотя мне его немного было жаль, все-таки я более презирал и ненавидел его.

Впрочем, одновременно с этим я испытывал стыд, поскольку осознавал, что мне удобнее его презирать, ибо это я забрал к себе тайком и как-то подло его законную жену. И пусть она сама прибилась ко мне, как в страшную бурю к законному острову.

И пусть я счастлив, обладая ее телом, чувствами, волей и образом.

Все же в самой этой скрытности было что-то порочное и стыдящееся…

И некая правота в его глазах мне открывалась как свойство его же честности. Он ничего не прятал и открыто страдал.

После ночной смены был выходной день.

И я спешил к Фее, но все же на пути к дому решил во что бы то ни стало зайти к Темдерякову.

Меня тянуло к нему, как преступника часто тянет на место преступления…

Я пришел к нему в предчувствии беды.

Мрачный и до сумасшествия безвольный Темдеряков сразу же сел на стул, и как во сне перебирал пальцами страницы книг, грудами лежащих на полу возле его ног.

– Не понимаю себя, – говорит он мне, – что со мной?!

Как будто кто-то заколдовал меня! Ничто ни в руках, ни в памяти не держится! Одна только жена, но и она далекая, чужая!

Я стоял возле сидящего Темдерякова с чувством потрясенной неловкости и стыда, я хотел ему что-то сказать, но мой язык немел, и поэтому я думал.

«Он и трезвый как пьяный», – думал уже с сочувствием я, собираясь уходить.

– Постой! – вскрикнул он, хватая меня за одежду, – я чувствую, что ты что-то знаешь! Ну! Признавайся, несчастный, где она?

– Не знаю, – прошептал я.

Его глаза светились помраченным блеском.

– Не знаю, где она, а знал бы – не сказал! – уже со злой усмешкой повторил я.

– Ну что ж, – Темдеряков неожиданно приставил к моему горлу нож.

Даже легкое прикосновение его лезвия прочертило на моем горле глубокий разрез.

– Гляди-ка, кровь течет, – удивленно пробормотал смягчившийся Темдеряков и кинулся наматывать бинт на мою кровоточащую шею.

– Ты меня прости, – шептал он, – просто я что-то не в себе! Это все из-за Таньки! Сбежала куда-то, просто ума не приложу! Куда она могла деться?!

Я с грустью слежу за вздрагивающим и обеспокоенным Темдеряковым. В его глухом жилище бутылок ряд церквей… испитые мгновенья давно прошедших чувств…

Гармонь с дырявым ножом – попутчик тишины…

И блеск неуловимой исчезнувшей любви… но все еще живущей в каком-то странном сне.

Темдеряков ослепший. Глаза его полны какой-то вечной скорбью в объятьях пустоты. Далекий… Слово странник, он ищет образ Тани… Но Таня стала Феей, а Фея стала мной…

Увы, но Шопенгауэр прав, говоря, что всякое счастье существует со знаком минус…