Тяжко и трудно было понимать это Нэду. Тяжко и трудно свыкаться с мыслью, что столь нелюбимый прежде выуч оказался умнее наставников. Что не прожег он бездельно и бездумно ни юность свою, ни молодость, да и зрелость не растратит попусту.

Это у Нэда все миновало. Для Клесха же только начинается, чего б ни думал он о себе.

И то ещё было страшно посаднику, что Бьерга ехала вместе с обережниками. Она ехала. Он оставался. Злая досада поселялась в сердце, обида на самого себя.

— Глава, — сипло сказал Нэд. — Дозволь с вами…

Понимал — о глупости просит, о несбыточном, о невозможном. Но не попросить не мог.

Клесх поглядел на Нэда с пониманием. Все он видел в глазах старого креффа. Каждую мысль. Потому что сам был ратоборцем.

— Знаешь ведь, что откажу, — ответил он. — Знаешь — почему. Так давай, будто ты не просил, а я не отказал.

Нэд грустно усмехнулся.

— Давай…

Едва он договорил, как хлопнула дверь покоя и стали входить в горницу вои. Один, другой, третий, десятый…

Кто постарше — заняли лавки, молодые устроились на полу. От избытка черной одежи и непривычно бородатых рож Нэду стало и вовсе тоскливо. Впрочем, он с собой совладал.

— Мира вам, обережники.

— Мира, — отозвались те вразнобой.

Много же их! Рискует Клесх. Все города оголил. Даже из Гродны забрал ребят… За ратоборцами вошли колдуны: Донатос, Бьерга, Тамир, Лашта. Лекари припозднились. Впрочем, пока рассаживались наузники, уж и целители подоспели — первым проковылял Ильд, за ним пробрались между сидящих ребят Руста, Ихтор и Ихторов старший выуч — Любор. Замыкали шествие Койра и Рэм. Эти-то пни старые куда?!

В покое стало тесно.

— Ну, все что ли? — спросил Клесх.

Ему ответили согласным гудением.

— Тогда начнём.

Он чертил прямо на стене белым мягким камнем. Ратоборцы слушали, лишь иногда отзываясь, если имели что сказать.

— Эдак-то всё ладно, — говорил иногда Ольст, показывая на белые линии. — Но вот ту телегу лучше с краю сдвинуть.

— С краю болотина, — тут же возражал густым басом Дарен. — Нечего туда двигать. Там прутовье густое.

— Так, может, в другую сторону? — спрашивал кто-то из сторожевиков. — Ближе к дальнему ряду.

Гудели, спорили, иной раз вскакивали, подходили к начертанному и до хрипоты лаялись, что-то доказывая или опровергая. Клесх слушал всех, всем давал высказаться.

— А дуру? Дуру ты куда собрался сажать? Туда что ли? — махал руками на упершегося Дарена злой Лашта. — Тебе круг обережный на версту чертить?

И хлопал себя по бедру, а Дарен басил:

— Сколько надо, столько и начертишь!

— Да он-то начертит, — тут же встревала Бьерга. — А силищи где столько взять, чтобы удержать, а? Мы тебя ратиться не учим? Вот и ты не лезь. Слушай, чего говорят-то. Не впусте болтают.

Клесх смотрел на них — разгоряченных, отстаивающих каждый своё, — на неровный рисунок на стене, на стёртые и вновь начертанные линии, слушал споры и молчал.

Лишь когда все вдоволь налаялись, не по разу переругались и смолкли, он сказал:

— Понял я вас. Всех услышал. И делать будем так, — Глава взял в руку камень и начал подправлять рисунок.

Глядели молча. А потом Донатос, за весь этот оборот не проронивший ни слова, в наступившей тишине сказал:

— Хоть кто-то у нас с головой вместо репы на плечах.

Бьерга хмыкнула. И когда все уже думали, что дело оговорено, встал с полу старший Ихторов выуч Любор и сказал:

— Глава, целителей надо по трём телегам рассадить. Тут, — он указал на рисунок: — Тут и здесь.

Клесх задумчиво посмотрел и кивнул:

— Молодец.

Любор сел, кожей чувствуя тяжелый взгляд наставника, но когда обернулся, Ихтор лишь провел рукой по лбу. Молодой лекарь всё понял — рукавом рубахи стёр выступивший пот. И пить захотелось смертельно.

От подёрнутого пеплом очага веяло холодом. В ставни ветер швырял потоки воды. Первая гроза весны… Гром грохотал так, словно над Цитаделью высоко в небесах сталкивались огромные камни. В такую грозу хорошо сидеть у камелька. Слушать мурлыканье кошки…

Увы, покой, который Ихтор за долгие годы привык считать домом, был пуст и неуютен… Словно никогда и не жил здесь никто.

Целитель сел на лавку и запустил ладони в волосы. Устал. И будто не хватает чего-то. Не понять только — чего. Словно душа уснула.