Усатый подошел к столу, шлепнул листок перед капитаном, щелкнул каблуками и снова ушел мне за спину. Офицер не шелохнулся, разглядывая кончик стека, с таким интересом, словно там было доступное разъяснение теории Енштейна. Ну, или свежий Плейбой. Внимательно, в общем, он его разглядывал. А писарь ухватил листок и забубнил все то, что там было написано, без всякого видимого эффекта на капитана. А постный и вообще сейчас заснет. Так и стою, тоже конечно ничего. Прочел писарь, тишина. Ну а чего, я тоже помолчу, мне вообще торопиться некуда, как бабка говаривала — 'На тот свет всегда успеем'. Наконец капитан заметил, что в кабинете есть еще что-то, кроме его стека.

— Йохан?

— Ага — ответил, и смотрю — капитан так заинтересовано чуть бровь дернул.

— С Севера что ли?

— Как вы все меня, мать вашу в глыбу, уже задолбали — устало ответил я. Не, ну правда, наболело — С Севера, с него самого.

Капитан, такое впечатление, аж поперхнулся, даже как-то с недоверием посмотрел — мол, не ослышался ли? Сзади прокашлялся сержант:

— Кхм… Разрешите доложить, вашбродь? Наглый, спасу нет, у жандармерии дерзил… был, хм, предупрежден, не внял. Разрешите?..

— Отставить — капитан махнул стеком, и внезапно легко встал из, казалось бы, неудобной позы. Да, этот ловок. Ща если бить удумает, то придется хреново, разве драку устраивать, ну так на том мне и крышка. А может… ну его, и как раз так и надо? Капитан встал передо мной, теперь уже внимательно разглядывая с ног до головы, заложив руки со стеком за спину. Интересно, с ноги приложит, или стеком?

— Ты чего такой дерзкий?

— А чо? — не, ну а как еще отвечать на такой вопрос. Хотя и хамить этому дядьке не хотелось. И не потому, что врежет больно, а вообще — ну, такой он… которым хамить не хочется. Внушает уважение — видно, что не тыловик и вообще трактор паханый. Но и не хамить не могу — такая уж натура у меня. Сколько раз в жизни от того с неплохими людьми ругался — просто из-за характера своего. А тут и подавно. Не легла карта.

— А ничо! — вдруг вызверился капитан — Че ты мне тут бычишь-то. Героя с себя строишь? Не навоевался что ли?

Я промолчал, потому как эта сволочь попал по самому больному — ну, да всего и навоевался, что десяток раз с карабина стрельнул. И один раз не стрельнул… Я даже голову набычил, в пол глядя — чего тут ответишь. Молчание повисло, но тут подал голос с угла наш канцелярский:

— Разрешите сказать, Вашбродь? Ен, когда бунтовщиков стрелять стали, к ихним главарям сам под пули встал… Главный бунтовщик вахмистр Бало его выгородил… Они, вашбродь, приятельствовали и Бало ему покровительствовал… А так он сам пошел… он, вашбродь, на голову контуженый, и к тому же явный бунтовщик и княжеский!

Капитан аж зубами скрежетнул, вроде как развернуться хотел туда, да только постный взохнул — и сразу как-то капитан осекся, посмотрел на постного — а у того морда и еще унылее стала и безразличнее. Угу, ну, кто тут и зачем, примерно ясно. Кто еще мог бы быть с такой рассеянной физиономией. Офицер снова повернулся ко мне, посмотрел еще раз, и, сев обратно на стул, повторил вопрос:

— Ну так что, не навоевался?

— Никак нет — ответил по — уставному — неохота все же хамить ему. Да и вообще. Повыделывался уже, меру-то надо знать. Глупо, в общем-то, нарываться специально, если в ответ все как-то мирно.

— А чего же ты, засранец, под расстрел полез? Жить надоело? Или за князя вашего… который тебе и вовсе чужой? А? Чего молчишь, отвечай!

— Я, вашбродь, князя того в жизни не видал, и вообще мне на наго начхать…

— А чего ж ты, паскуда, тогда бунтовать вздумал?!

— Потому как, вашбродь, ежли я солдат — то мне воевать с врагом положено. А не в плен сдаваться.

— Так чего ж сдался?! — насмешливо спросил капитан

— А потому что… потому что дурак, вашбродь. Так вот и скажу. Надо было тую суку, коменданта нашего, пристрелить, и гори оно все огнем…

Капитан внезапно оглушительно захохотал, потом, отсмеявшись, сказал:

— Вот уж точно, вот это ты, стервец, верно отметил — надо было его пристрелить… А чего ж, все же, под пули стать хотел? Так прям за князя что ли?

— Да мне тот князь до… Этот вон, в углу который — правду говорит — дружили мы с вахмистром Бало. А я ж говорю — не стрельнул я в того гада. И выходит так — я ж и друга своего предал. Ну а я как-то не привык своих бросать… да и вообще в первый раз я вот так вот. До того в плен сдаваться не приходилось.

Ну — как-то даже с удивлением глянул на меня капитан — И вот так, значит, за дружбу — под расстрел готов был идти?

— А то — говорю — Готов. И в плен не хотел.

— А чего же ты, поганец, в плен-то не хотел? Тут не то что у вас там на Севере, и не как у горцев. Мы люди культурные.

Я аж хмыкнул:

— Вот того и есть. Знаю я малость… от дедов, как оно, у культурных. Подыхать в лагере как-то неохота было. Да и вообще.

Капитан прищурился с интересом, постукивает стеком по каблуку закинутой на колено ноги.