— Ближе к сути, — перебил Гутырь.

— Этот тип объехал за полтора часа семь сберегательных касс в разных концах города…

— Получал по трёхпроцентному займу выигрыши, — уверенно сказал Гутырь.

Дробов не мог скрыть своего удивления:

— Откуда вы знаете?

— Чего же тут не догадаться? Таблица выигрышей опубликована два дня назад. Вчера было воскресенье — сберкассы закрыты. Вот он сегодня их и объезжал…

— Но он же мог ездить в сберкассы, чтобы открыть текущие счета, сделать вклады. Эти жулики всегда имеют по десятку сберкнижек…

— А вы поинтересуйтесь, сколько времени уходит у клиента на открытие текущего счёта. На нашей работе надо знать всё, что известно и богу и чёрту вместе взятым. Могу вам сказать: на открытие текущего счёта у вкладчика уходит не менее шести минут. А теперь считайте: открыть семь счётов — сорок две минуты. Очередь к контролёру и в кассу — ещё пять минут. Пятью семь — тридцать пять. Сорок две да тридцать пять — получается семьдесят семь минут, то есть один час семнадцать минут. Добавь к этому: семь раз выйти из машины и закрыть её на ключ, потом семь раз открыть её, сесть и тронуться с места, — самое малое уйдёт ещё семь минут. Итого один час двадцать четыре минуты. Выходит, что на чистую езду в семь концов города твоему голубчику оставалось шесть минут. Для таких скоростей нужна космическая ракета, а не старый «Москвич».

— Действительно, можно было догадаться… совсем просто, — смущённо протянул Дробов.

— Будет просто, как поработаешь раз со? сто! Сколько он предъявил облигаций?

— Семь. Общая сумма выигрыша — двести шестьдесят рублей.

— Так. Дальше.

— Дальше — он поехал в свою гостиницу, а в четырнадцать пятьдесят семь отправился на Московский вокзал. В первом вагоне экспресса Ленинград — Москва его ждал какой-то тип. Басов передал ему две коробки папирос «Северная Пальмира» и просил кланяться маме. Затем вернулся в гостиницу, пробыл там до девятнадцати часов. Потом отправился к Шмедовой. Вышел от неё в двадцать один час, поехал в гараж, оставил там машину и на автобусе — домой. Вот весь его день.

— Надо, чтобы в Москве «встретили» этого типа с экспресса. Вы дали туда знать?

— Сразу же.

— Очевидно, завтра полковник запросит прокурорскую санкцию на арест Басова. Улик более чем достаточно: шальные деньги, драгоценности у Шмедовой, махинации с иностранцами, — ясно, что валютные… Более чем достаточно, — повторил он. — А ваше мнение?

— Да… Конечно… Есть все основания для его ареста, — вяло отозвался Дробов. — Только я хочу спросить вас, Иван Семёнович, конечно не в официальном плане… что же будет с его женой? Она ведь ни о чём не подозревает. Ей и в голову не приходит, кто он такой на самом деле. Она же его любит больше жизни. Этот арест убьёт её…

— Опять двадцать пять, — поморщился Гутырь. — Вместо того чтобы энергично вести важное дело, ты неуместно переживаешь.

— Как же — неуместно? На честную молодую женщину внезапно обрушится страшная катастрофа! Как же нам об этом не думать?

— Слушай, Василий, с такими нервами на нашу работу лучше не соваться… — Гутырь встал, подошёл, прихрамывая, к окну и открыл форточку. — Наша работа каких нервов требует? Подумай об этом… Образование у тебя высшее… диплом… Может, тебе лучше куда-нибудь юрисконсультом… Это я тебе неофициально, по-отцовски…

— По-отцовски? Ну, в таком случае, я задам вам вопрос по-сыновьи: скажите, Иван Семёнович, вы помните первое своё дело, самое первое?

— Конечно, помню. В сорок седьмом вывел одну особу на чистую воду. С прядильно-ниточного… Пряжу воровала…

— Значит, помните?..

— На семь лет её осудили…

— Что же, у неё была семья, муж, дети? Впрочем, откуда вам это помнить!..

— Это почему же мне не помнить? — обиделся Гутырь. — Девочка у неё была… лет девяти… а больше — никого. Муж её бросил. Я ту девочку в детский дом устроил… хлопотал…

Дробов подошёл к Гутырю:

— Значит, вам было жаль эту девочку? Хорошо, Иван Семёнович, я вам задам ещё один вопрос. Вы даже не представляете, как мне важно услышать от вас ответ. Именно от вас, от заслуженного оперативного работника…

— Спрашивай, не тяни…

— Только, чтобы по совести, Иван Семёнович.

— Да что ты, понимаешь, топчешься на одном месте? Чисто кот у горячей каши!

— Скажите мне, Иван Семёнович, вот что: за последний год через ваши руки прошло немало дел. А ведь то, что мы называем делами, — это не протоколы, не докладные записки, не акты. Это — люди. И многим из них — честным, добрым, умным — жизнь нанесла незаслуженный удар, понимаете, абсолютно незаслуженный! Била их, что называется, рикошетом!

— Это — точно. Муж пьяница, ворюга — жене трагедия в четырёх действиях. Сын хулиган, распутник — родителям инфаркт…

— Значит, вы это понимаете? Но скажите, кого из этих несчастных жён и родителей, кого из них вы пожалели за последний год?

Гутырь стоял спиной к окну, лицо его было в тени, и Дробова это раздражало. Сейчас ему обязательно нужно было видеть лицо Гутыря.

— Кого я пожалел? — задумчиво спросил Гутырь. — Кого я пожалел? Сразу на память не приходит…

— Этого я и боялся, — словно про себя сказал Дробов. — В этом и вся беда…