Шрифт:
Чтобы убить время, Мирон Акимыч побрёл в лес самой дальней кружной дорогой…
12. «Берег чист! Иди!»
Старик вернулся только в полночь. Измученный, сразу одряхлевший за один день, он сел у крыльца, не решаясь войти в дом, оттягивая неизбежную встречу с сыном.
Час назад Мирон Акимыч наткнулся в лесу на пограничный наряд. Это был Таранов с неизменным Каратом. Вблизи, прислонившись к сосне, стоял второй пограничник. Старик удивился. Он знал, как умеют маскироваться пограничники, не сомневался, что Таранов и второй пограничник давно уже засекли его шаги, потому что он шёл не таясь, не разбирая дороги; под ногами, в тиши ночи, громко хрустели сухие ветки. Но пограничники не только не замаскировались, а было похоже, что стоят на виду умышленно. «Значит, дорога Петру в лес отрезана», — подумал старик.
Сидя у крыльца, глядя в чёрные окна своего дома, Мирон Акимыч впервые отчётливо понял, что убежать Петру не удастся. Все дороги закрыты, свободен только путь к морю, но затопленной шлюпки он не найдёт. Не вплавь же ему добираться до чужого берега!
Снова ему виделось бледное лицо Петра, целившегося в него из пистолета.
Старик поднялся и вошёл в дом.
В сенях, у чердачной лестницы, Мирон Акимыч поднял голову;
— Слезай, — сказал он и сам подивился тому, как твёрдо звучит его голос.
— Здесь я, — послышался из комнаты приглушённый голос Петра.
Мирон Акимыч вошёл в тёмную комнату. Пётр обрушился на него с упрёками:
— Где ты был? Я прямо извёлся! Плотники давно ушли, а тебя всё нет и нет…
— Столько лет без меня жил, а тут вдруг соскучился…
— Не до шуток, батя… Не увидимся больше… Утром пойду с повинной…
— Свет зажжём? — спросил Мирон Акимыч. — Посмотрю на тебя в последний раз.
— Не надо… Посидим так… несколько минут…
— Почему «минут»? Ты же уйдёшь утром? До утра далеко…
— Есть у меня к тебе просьба… последняя… не откажи…
— Говори…
— Хочу напоследок проститься с морем, с родным берегом. А потом уж, чуть свет, пойду с повинной к властям. Сюда больше не вернусь… Как подумаю о тебе — сердце обрывается…
«Так и есть, решил бежать морем», — подумал Мирон Акимыч.
— Какая же твоя просьба?
— Обещай, что не откажешь.
— Говори, посмотрим…
— Прошу тебя, спустись к морю, посмотри, нет ли там кого, чист ли берег…
— Это зачем же?
— Чего притворяешься? Ясно зачем! — голос Петра звучал злобно. — Не хочу, чтоб меня схватили! Тогда никто не поверит, что сам решил заявиться. Пришьют шпионское дело, дознаются, что ты меня прятал. Тебе за это знаешь что будет?! Небо в частую клеточку!
— А утром так и заявишься с пистолетами в кармане?
— Дались тебе эти пистолеты! В Америке у каждого револьвер. Я и привык…
— У нас за оружие два года дают…
— Я их утоплю. В море заброшу… А сейчас прошу тебя, сходи на берег, проверь…
Старик долго молчал. Пётр злился, что нельзя зажечь света, чтобы увидеть лицо отца, понять, почему он молчит…
— Ну что же ты?! — не вытерпел он.
— Иду! — неожиданно громко сказал Мирон Акимыч. — Иду! Проверю…
О том, что Пряхин запер дом и отправился в город, Каримов получил донесение от Талова сразу же после ухода старика. А через полчаса он уже знал, что старик на станцию не пошёл, а направился к морю. Поведение Мирона Акимыча Каримов истолковывал по-своему: под каким-то предлогом Пряхин запер нарушителя в доме и с минуты на минуту либо явится на заставу сам, либо сообщит по телефону, что в его доме находится неизвестный.
Каримов был доволен. Он не усомнился в патриотизме Мирона Акимыча, хотя Миров считал, что, скорее всего, Пряхин — сообщник нарушителя. Каримов был уверен: в ближайший час от Пряхина поступит сигнал.
Однако время шло, а Пряхин ничего не сообщал. Каримов встревожился, приказал разыскать старика и вести за ним наблюдение. «Неужели Миров прав? — мучился он. — Неужели старик Пряхин — резидент и его дом — явка для диверсантов?»
Новые донесения о Пряхине ещё больше озадачили Каримова. Просидев более часа на Тюлень-камне (видимо, ждал там кого-то?), Пряхин не спеша побрёл вдоль берега, несколько раз останавливался, всматриваясь в горизонт (наблюдал, не появился ли пограничный катер?), потом отправился кружной дорогой в лес (можно и таким путём попасть в квадрат Семёрки). Но, зайдя в глубь леса, он долгое время неподвижно просидел на пне, а в полдень (должно быть, спасаясь от жары), забрался в кусты и вышел оттуда только перед заходом солнца. Потом снова сидел до темноты на том же пне. К дому направился лишь в десятом часу вечера, шёл не таясь, иногда останавливался, чтобы набить трубку. Весь день ничего не ел, не пил и ни с кем не встречался.
Всё это было пока что непонятно. Ещё загадочнее казалось дальнейшее поведение Пряхина. Вернувшись около полуночи, он вскоре снова вышел из дома и опять направился к морю. Донесение об этом Каримов получил уже по дороге к пещере, проверяя маскировку секретов. Каримов решил остаться на берегу до рассвета, в надежде, что нарушитель, не зная о судьбе своей лодки, сделает попытку бежать на ней этой же ночью.
— Диверсанта будем брать у лаза в пещеру, — сказал Каримов. — В ползучем состоянии, чтобы гад не успел выстрелить…