— Я, в отличие от него, переменилась не внезапно, а когда маску сняла. У меня железное правило: без маски надо быть собой, — отмахнулась женщина. — У Яроники с Ньярой очень мало общего помимо сокращения, — она насмешливо хмыкнула. — И это не неуверенность, я бы в любом случае полетела. Это просто неумение работать в команде и нежелание нести ответственность за чужие жизни. К тому, что окружающие вполне могут отвечать за свои поступки, ещё привыкнуть надо. Пытаюсь всех опекать.

— И меня тоже? — уточнил я.

— Нет, опекать тебя мне не приснится и в страшном сне, — улыбнулась Яра. — Видишь, пришла вот к тебе консультироваться, какая тут опека. Я всё никак не могу придумать, как именно с тобой общаться, потому что не могу понять, какой ты.

— В смысле — какой я? — искренне удивившись формулировке, уточнил я.

— Ну, действительно такой же спокойно-флегматичный, как Ридья, или это привычная линия поведения? Пока против первого факта только тот скандал с Кверром да какие-то недооформленные предположения; первое сложно считать весомым аргументом, уж очень ситуация неординарная, тут духи бы озверели, а второе — тем более. А ещё мне безумно интересно, кому пришло в голову так тебя назвать.

— Первый вопрос я, с твоего позволения, оставлю открытым, чтобы не портить тебе развлечение, — улыбнулся я. — Хотя Ридья подтвердит, снайпер из меня никакой. А на второй отвечу; мне тоже было в своё время очень интересно, за что матушка так меня приголубила. Она утверждала, что это была идея отца, который являлся офицером и пропал без вести. Но позже, когда появилась такая возможность, я всё-таки выяснил, что никаким офицером мой отец не был. Просто у матери была крайне бурная юность среди музыкантов, благодаря одному из которых на свет появился я. Подозреваю, назвала она меня в честь наступившего в мозгах прояснения, — я не удержался от насмешливой ухмылки.

— Ты странно отзываешься о матери. Она была такой плохой? — нахмурилась Яра. Не сказал бы, что история моей жизни была той темой, которую я любил обсуждать, но смысла что-то скрывать не видел. Лучше разговаривать о личном, чем о профессиональном; тем более, если это личное — давно никому не нужная история.

— Я говорю о ней правду. Мне она была больше старшей сестрой, чем матерью, да и характер у неё был тот ещё. Лундра была чем-то похожа на тебя или Птеру: такая же решительная авантюристка, только гораздо более шумная и бесшабашная. Она даже погибла, разбившись на гравилёте, и по результатам экспертизы причиной этой смерти стало превышение скорости почти в три раза.

— Подожди, но ты же сказал тогда Кверру… — озадаченно уставилась на меня Яра.

Ну, всё. Кончилась нормальная беседа. Сейчас меня опять назовут сволочью и покинут, громко хлопнув дверью.

— Я дословно сказал ему, что тяжело, поднявшись на следующий день после Пути К Трону, хоронить мать. Что он или ты подумал в связи с этим — ваше дело. Если он действительно начал винить себя в её смерти — это его выбор. И тот факт, что он даже не спросил, как именно она умерла, тоже его выбор, — решив сразу расставить все точки, в лоб сообщил я.

Однако, Яроника почему-то не спешила со мной ругаться; только смотрела со странно-задумчивым выражением лица.

— Я теперь понимаю, почему Кверр так бесится при общении с тобой, — усмехнулась она в конце концов. — Переносить воспитательные методы места службы на младшего брата — это всё-таки жестоко. Непонятно только, почему до него ещё не дошло? Он же тоже прошёл эту школу.

— Потому что я пытаюсь воспитывать его с детства, а с этими методами он познакомился значительно позже, — пояснил я. Реакция Яры оказалась сюрпризом; впрочем, приятным сюрпризом. Люблю ошибаться в людях в худшую сторону: всегда приятней обнаружить, что некто оказывается лучше, чем ты ожидал, чем наоборот.

— Кар, а что такое Путь К Трону? — полюбопытствовала она.

— Наказание, — пожав плечами, ответил я. — Исторически восходящее к Суду Духов, родившемуся в тёмный период колонизации. Я, честно говоря, не уверен, что на Сестре имеются аналоги.

— Это я знаю, мне больше любопытен процесс. Я натыкалась на упоминания об этом, но почему-то никогда не было подробностей, и даже никаких воспоминаний очевидцев.

— Потому что те, кто это пережил, очень не любят его вспоминать, — я вновь пожал плечами. — Да и ничего особо примечательного в нём нет. Это просто пытка; ладно, не просто, очень продуманная и долгая, не только физическая, но и психологическая, и моральная. Фактически, человека всеми силами пытаются сломать. Окажешься недостаточно крепок в вере в собственную правоту и собственное желание выжить — умрёшь или сойдёшь с ума. Ничего особо экзотического там нет, сплошной учебник, — я усмехнулся. — У вас же, насколько я знаю, теория пыток тоже входила в программу?

Она медленно кивнула, задумчиво разглядывая меня и потягивая густое сапфирово-синее вино. Я отвечал ей почти тем же, за тем только исключением, что не пытался разобраться в мотивах и причинах, а просто погрузился в созерцание.

— Неужели ты действительно настолько спокойно на всё реагируешь? — через несколько секунд всё-таки задала вопрос женщина.

— А чего ты от меня ожидала? — я состроил вопросительно-удивлённое выражение лица. — Истерики, что ли?

— Зачем так вульгарно, — недовольно поморщилась она. — Просто чего-то более… эмоционального. Я ещё одного человека знала, который прошёл через это ваше наказание, и его только при воспоминании о названии передёргивало, и уж точно он бы не стал так спокойно рассуждать о теории пыток.