Шрифт:
Слышались негромкие возгласы:
— Господа, а она довольно мила. Вылитая цыганка!
— Да, но она же ещё совсем девочка!
— В самом деле, какой контраст! Нашему «царю Антону» уже ведь под пятьдесят!
— Бели быть точным, то сорок пять...
— Всё равно, брак будет явно неравный.
— Смотрите, смотрите, наш генерал смущён, как юноша! А как бережно он ведёт её!
— Не бережно, а скорее цепко, будто боится, что она упорхнёт от него к какому-нибудь молоденькому офицеру!
Кое-какие обрывки этих «комментариев» доносились до Ксении, но она вела себя подчёркнуто свободно. Ей было даже приятно, с каким откровенным любопытством и, кажется, с восторгом смотрят на неё и встречные офицеры, и те, что осторожно, будто случайно, выглядывают из раскрытых окон. Она думала сейчас об одном: «Главное, чтобы Антону не было за меня стыдно, главное, чтобы он любил меня и гордился мной!»
Деникин, ощущая у своего локтя нежную и сильную руку Ксении, был охвачен двойственным чувством: с одной стороны, он был безмерно рад увидеться со своей невестой и ему льстило, что его, уже немолодого человека, полюбила совсем ещё юная девушка; с другой стороны — смущало откровенное любопытство офицеров, он словно слышал их осуждающие голоса. И, кроме того, все его мысли были уже о Западном фронте: приезд Ксении, как ни старалась она поддержать его морально в новом положении, был не совсем кстати.
И всё же радость, охватившая его в тот момент, когда после продолжительной разлуки он снова увидел свою невесту, пересиливала всё остальное. Деникин был счастлив. Тем более что чувствовал: таких счастливых минут в его жизни будет немного.
4
Александр Фёдорович Керенский рвал и метал. Он то стремительно бегал по кабинету, будто спасаясь от невидимой погони, то бессильно падал в кресло и судорожно закрывал трепещущими руками горячее лицо.
Причиной тому на этот раз была телеграмма, только что полученная от комиссара одной из армий Юго-Западного фронта:
«Начавшееся 6 июля немецкое наступление на фронте 11-й армии разрастается в неимоверное бедствие, угрожающее, быть может, гибелью революционной России... Большинство частей находится в состоянии всё возрастающего разложения. О власти и повиновении нет уже и речи, уговоры и убеждения потеряли силу. На протяжении сотни вёрст в тыл тянутся вереницы беглецов с ружьями и без них — здоровых, бодрых, чувствующих себя совершенно безнаказанными. Иногда так отходят целые части. Положение требует самых крайних мер... Сегодня главнокомандующий с согласия комиссаров и комитетов отдал приказ о стрельбе по бегущим. Пусть вся страна узнает правду... содрогнётся и найдёт в себе решимость беспощадно обрушиться на всех, кто малодушием губит и предаёт Россию и революцию».
Метания Керенского продолжались несколько дней. Он то истерически грозился предать всех главнокомандующих суду революционного трибунала, то бросался к министрам за советами и поддержкой, то строил авантюристические планы нового наступления на фронте.
Наконец, прислушавшись к советам Бориса Викторовича Савинкова [4] , комиссара Юго-Западного фронта, которого он уже прочил на пост управляющего военным министерством, Керенский приказал собрать в Ставке совещание главнокомандующих и министров правительства.
4
…к советам Бориса Викторовича Савинкова... — Савинков Борис Викторович (1879—1925) — политический деятель, публицист, писатель. В 1903 — сентябре 1917 гг. — веер, один из руководителей «Боевой организации», организатор многих террористических актов. Во Временном правительстве управляющий военным министерством. Руководитель антисоветских договоров и вооружённых выступлений. Белоэмигрант. Арестовав в 1924 г. при переходе советской границы, осуждён. Покончил жизнь самоубийством.
— Мы должны выяснить состояние фронта после провала нашего наступления и разработать новую военную политику, — с апломбом заявил он.
Как ни хотелось Александру Фёдоровичу придать судьбоносному, как он охарактеризовал его, совещанию широкий размах, этот замысел не удался. Особенно «подкачал» кабинет министров — его представляли лишь Керенский, который, впрочем, был един в трёх лицах, ибо, будучи премьером, он, после отставки князя Львова, замещал должности военного и морского министров, да ещё министр иностранных дел Терещенко. Высший генералитет был представлен более широко: Верховный главнокомандующий генерал Брусилов, главнокомандующий Западным фронтом генерал Деникин, главнокомандующий Северным фронтом генерал Клембовский, генералы без должностей Алексеев и Рузский и начальник Верховного штаба генерал Лукомский.
В отличие от прежних совещаний, нынешнее совещание напоминало поминки. Скорбное траурное выражение на лицах, повышенная нервозность, которую тщетно пытались скрыть генералы да и сам Керенский.
Первым получил слово Деникин. Его на первый взгляд спокойные слова были словно начинены динамитом, который вот-вот должен взорваться. Резкие фразы падали в тишину:
— Третьего дня я собрал командующих армиями и задал им вопрос, — говорил Деникин, не глядя на Керенского, — могут ли их армии противостоять серьёзному наступлению немцев? Получил ответ: нет! Общий голос: у нас нет пехоты.
Деникин сделал продолжительную паузу, как бы желая, чтобы его слова дошли до сознания всех присутствующих и не вызвали недопонимания и кривотолков.
— Я скажу более: у нас нет не только пехоты. У нас нет армии, — суровым тоном продолжал он. — И необходимо немедленно, во что бы то ни стало создать её.
Наконец он бросил испытующий взгляд на Керенского. Тот оцепенело сидел за столом, уронив голову на руки. Создавалось впечатление, что премьер пребывает в глубоком забытьи и страшные слова Деникина проносятся мимо его сознания.