Когда язык Камерона коснулся ее губ, намереваясь проникнуть и дальше, Миранда ощутила необыкновенный трепет, с пугающей быстротой прокатившийся через все тело. Его руки двигались от талии вниз по бедрам, заставив ее внезапно вздохнуть, открыв при этом рот. Пока он обследовал и подвергал ее мукам кончиком языка, она даже не могла разобраться в спектре чувств, порождаемых им.

О’Доннелл прижал ее к себе и сам прижался к ней. Его твердая грудь уперлась в ее груди, а его бедра коснулись ее бедер. Миранда знала, что должна оторваться от него, прежде чем они перейдут границы приличия, но желание изведать глубину вызываемых им ощущений было сильнее, чем защита своих моральных принципов.

Его пальцы вытащили заколку, удерживавшую клубок ее волос, и он ахнул: тяжелый поток длинных золотисто-каштановых локонов упал на его вытянутые руки. О’Доннелл отвел шелковистые кудри от ее лица и вновь вернулся к ее рту. Когда после этой атаки Миранда попыталась вздохнуть, он взял в ладонь ее грудь, и соски моментально напряглись и затвердели. Если бы она была подвержена обморокам, то это был самый подходящий для обморока момент. Но вместо этого она, закрыв глаза, наслаждалась потоком чувств, проносившихся через ее тело подобно сорвавшемуся с тормозов поезду. Когда же он наконец оторвался от нее, ее охватили разочарование, внезапная боль, чувство огромной потери.

Но затем Миранда снова встретилась с ним взглядом и увидела, что его глаза потемнели от страсти, а немного опустив глаза, заметила, что его прерывистое дыхание в точности повторяет ее собственные быстрые вдохи. Какое великолепное, ослепительное открытие: Камерон О’Доннелл был охвачен теми же чувствами, что и она. В первый раз за всю жизнь ее женское самосознание утвердило себя. И она знала, что радость придет.

— Ну как, Билли, ты готов опробовать костыли, которые смастерил для тебя Генри? — спросила Абигейль, держа перед ним деревянный костыль. Она замотала верхнюю перекладину плотным слоем материи, чтобы Билли не натер себе подмышками.

Билли смотрел на грубые костыли с оптимизмом, но не без сомнений.

— Я очень хочу опять оказаться на ногах.

— Что ж, это будет первым шагом, — ответила она, радуясь тому, что догадалась попросить Генри, когда тот тесал дышло для фургона, напилить достаточно деревянных реек, чтобы потом смастерить из них костыли.

— Мы уже недалеко от города? — спросил он с надеждой.

— Нет, у нас еще несколько дней пути.

— Это уже близко! — воскликнул он с юношеским энтузиазмом, одновременно начав опробовать костыли. Его нога заживала хорошо. Вокруг шва не было никаких признаков воспаления или инфекции. Он будет хромать достаточно долго, но ходить сможет.

— Когда мы доберемся до города, я найду доктора, чтобы он внимательно осмотрел твою ногу.

— Ни один доктор не смог бы сделать лучшей операции, мэм.

Она поднялась, но он остановил ее:

— Миссис Ферчайлд?

— Да, Билли?

— Еще раз спасибо за то, что вы спасли мне ногу. Если вам что-нибудь потребуется, я всегда к вашим услугам.

Ее лицо смягчилось под влиянием пылкой признательности, промелькнувшей в глазах молодого человека. «Я буду помнить об этом, Билли. Может быть, мне и придется обратиться к тебе», — мысленно произнесла она. С ощущением безграничного душевного подъема Абигейль вышла наружу. После происшествия с застрявшим в реке фургоном она с трудом находила веское оправдание своему участию в перегоне скота, да, по правде говоря, и в управлении ранчо. Но слова Билли обнадеживали. Она могла бы пожелать, чтобы маленький Майкл вырос таким же хорошим человеком.

С каждым днем Абигейль все больше скучала по сыну. Она знала, что ребенок находится в надежных руках Миранды, но все равно постоянно беспокоилась о нем и находила успокоение только в том, что ее домоправительница очень любит Майкла и он окружен заботой.

Она представляла себе, как Майкл колотит круглыми ножками, рьяно осваивая их возможности, как машет ручонками, стараясь привлечь ее внимание, вспоминала его светлую беззубую улыбку. Раньше она не оставляла его надолго и никогда не представляла себе, что это будет так тяжело.

Абигейль гнала от себя эти мысли, но сын практически всегда оставался в ее сознании. Она все время помнила о том, что тревога о будущем маленького Майкла была основной причиной, из-за которой она настояла на участии в перегоне. Стремление выжить поглощало все ее мысли, но в спокойные мгновения она безумно скучала по сыну.

Перебирая в уме события, произошедшие за время перегона, она вынуждена была признать, что не предвидела таких трудностей. И самой большой трудностью стали изменившиеся взаимоотношения с Бойдом.

А если быть совершенно честной, то следует признать, что новый уклад жизни во время перегона дал ей некую порочную свободу в вопросах нравственности. И не кто иной, как Бойд, породил в ней несдержанность и необузданность чувств, Она не знала, следует ли винить себя и раскаиваться. То, что с ними случилось, было слишком приятным, чтобы жалеть об этом. Но она не сомневалась, что возвращение к прежней жизни будет трудным.

Абигейль нахмурилась, подумав о том, как изменятся их отношения по возвращении на ранчо. Она не хотела признаваться в этом, но чувства к Бойду уже переросли простое желание. И хотя Абигейль была почти готова бросить вызов условностям, она понимала, что не может поставить под удар наследство маленького Майкла. Она уже и так виновата в том, что позволила своему закоченевшему сердцу оттаять и впустила в него другого мужчину. Однако она не может предать память мужа, потеряв его ранчо.