Потому, что рядом постанывает нездешняя дикарка по имени Ларда.

Вчера утром, перед отъездом, двое сопящих слуг (один из них потом пристроился на облучке рядом с кучером) втащили ее в карету. Дикарка была умотана в огромный замшевый плат – ну точь-в-точь новорожденное дитя неимоверных размеров. Открытым оставалось только лицо, а именно его следовало бы прикрыть в первую очередь. К счастью, идиотка почти все время спала. Но ведь ее будили! Ее кормили! Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы умыть дикарку, проветрить изрядно попахивающую замшу (причем сальные взгляды возившихся с голой идиоткой кучера и слуги казались Нору не менее омерзительными, чем все остальное).

Да, Нор вспомнил, чем было для него за Прорвой это слюнявое пустоглазое создание. Ну и что? Чувства-то не вернулись, будто вспомнилось прочитанное или случайно подсмотренный клок чужой жизни. Конечно же, парень все понимал: по ту сторону проклятого мглистого тумана к дикарке снова может вернуться разум, а к нему – прежние чувства. Но разве от подобного понимания может стать легче?! Понимать, что вот на эту самую тварь ты вскоре опять променяешь Рюни (а ведь дед адмирала и бесов сын почти сумел убедить, будто дочка кабатчика Сатимэ для тебя еще не потеряна). Вот на эту самую тварь, которую совсем недавно у тебя на глазах лапали под видом обмывания двое похабников! А она не то чтобы там прикрыться или отстраниться – даже не покраснела! Да-да, конечно: утрата памяти. Мгла (то есть Прорва Бездонная)… Но должны же были уцелеть хоть ничтожнейшие понятия девичьей скромности! Ведь у самого Нора сохранились даже навыки скрипичной игры, а такое должно застревать в мозгах куда менее прочно, чем врожденная стыдливость – если, конечно, эта самая стыдливость была врожденной и если она вообще когда-нибудь была…

Нор не мог видеть свое лицо, но прочие имели такую возможность. Поэтому, когда резкая остановка кареты вернула парня к действительности, он с немалым удивлением обнаружил, что учитель и адмиральский предок уперлись в него настороженными взглядами.

После мига неловкого молчания старый франт осторожно выговорил:

– Ты, маленький, коли оголодал, лучше пошарил бы в провиантской корзине. А объедать собственные губы неразумно: новые, чай, уж не вырастут…

Нор машинально притронулся к губам. Больно… И на пальцах остались красные пятнышки… Ничего себе! Объяснять подлинную причину не хотелось, врать хотелось еще меньше, поэтому парень ляпнул ни с того ни с сего:

– Я, почтеннейший, понял, кого вы мне напоминаете. Ну, не внешне, а говором, повадками, что ли… Колдунью запрорвную, Гуфу – вот.

– Значит, недюжинного ума старуха, ежели додумалась походить на меня. – Ученый старец пожал плечами и, кряхтя, полез прочь из кареты.

Нор торопливо сунулся следом, радуясь возможности размять онемевшие ноги.

Оказывается, они уже довольно давно свернули с тракта – во всяком случае, нигде поблизости не было видно ничего похожего на езженый путь. Валуны, щебень, жесткая, словно прямо из камней выткнувшаяся трава, а дальше – скалы. Бурые, мертвые, обглоданные ветрами, источенные водой… Дикое место. Лакированный, расписанный яркими девизами экипаж выглядел здесь как ноздря на ладони.

Сделав два-три неуверенных шага по скрипучей редкой траве, парень оглянулся и тут же пожалел об этом случайном взгляде через плечо. Кучер и слуга проклятого старца выволакивали из кареты замшевый тюк. Тюк выгибался. Сквозь кряхтение и сдавленную брань слуг пробивалось визгливое хныканье, оформившееся вдруг в отчаянный плач.

Нор не стал копаться в своих чувствах – он попросту дал им волю. Прыжок, короткий удар по твердому, хрустнувшему – и уже со стоном валится навзничь державший Ларду за ноги кучер. Мигом позже ученый старец и виртуоз боевой стали одновременно вцепились в локти озверевшего парня, а тот рвался, стараясь дотянуться до не смеющего выпустить свою ношу слуги.

– Бережнее, ты, объедок червивый! Бревно, что ли, тащишь?! Я тебе покажу бревно!

Этот клокочущий хрип больше приличествовал бы собачьей глотке, нежели человечьему рту. По крайней мере, так показалось самому Нору, когда отчаянным усилием воли он возвратил себе умение думать.

Почувствовав, что Нор утихомирился, старики постепенно ослабили хватку. Виртуоз, отойдя в сторонку, принялся старательно любоваться пейзажем, а дед адмирала шлепнул парня ладонью по спине и нелюбезно осведомился:

– Темечком в карете не ушибался?

Нор не ответил. Он неловко придвинулся к поднимающемуся с земли кучеру, промямлил мрачно:

– Ты… Это… В общем, зла не держи, а?

Кучер пробурчал что-то невнятное, осторожно щупая лиловеющую скулу, и вдруг рявкнул на растерянного слугу:

– Чего стоишь, башка твоя с дыркой! Поднимай, да, гляди, полегче!

А потом нагнулся и обхватил дергающийся, ноющий тюк. Аккуратно обхватил, заботливо.

– Знаешь ли, маленький, вот теперь-то я готов уверовать, что пластинка навеяла тебе кое-какие воспоминания и твои рассказы вовсе не бред утомленных мозгов… – Дряхлый щеголь говорил задумчиво, будто бы не к Нору, а к самому себе обращался. – Причем мерещится мне, словно тамошний ты куда душевнее тебя здешнего. Здешнему наверняка было бы легче живьем проглотить краба, чем извиняться…

Парень выслушал, подумал немного – обидеться или ну его? Решив, что обижаться пока не стоит, спросил:

– А разговаривать она совсем неспособная? Ни по-нашему, ни по-тамошнему – никак?

Щеголь сморщился – не то говорить об этом было неприятно, не то досадовал он, что ему думать мешают…

– Я пытался ее учить, да только почти без толку. Она сейчас разумом на крохотное дитя похожа. Потому-то, кстати сказать, пришлось везти спеленутой. Ведь коли этакое «дитятко», не ровен час, разбуянится в каретной теснотище – ой-ой-ой что получится! Силушка-то у нее взрослая, охотницкая…