– Серега! Проснись!

– Что?

– Все готово. Поехали? – Я показала пухлый конверт.

– Я сейчас сам мотнусь по-быстрому. Нечего тебе там делать. Сиди, отдыхай. А меня ты не могла разбудить? Сама по управлению бегала?

– Не пришлось. Все сами подходили, – ответила я. – Светочка очень помогла.

Серега уехал и вернулся через час. Меня весь этот час трясло, как в лихорадке. Я никак не могла согреться. Ни кофе, ни чай, ни водка не помогали. Я нервничала. То, что мы с Серегой сделали – было на грани фола. Нас и вправду могли уволить в тот же день, лишить квартир, которые мы только-только получили.

– Ну, бросил конверт? – спросила я его.

– В лучшем виде.

– И что теперь делать?

– Ждать.

– А сколько?

– Не знаю.

Долго ждать не пришлось. Уже на следующий день Евгений Павлович не вышел на работу – как сказала Светочка, взял больничный. Но даже наивная Светочка в это не поверила. А через неделю в наше управление пришел новый начальник, который немедленно подписал и бумаги на материальную помощь, и ордер на новую квартиру для сына Тамары и ее тетки. Раньше положенного срока.

Мы с Серегой ходили гордые, как герои. Но никто не знал, что мы это вместе провернули. Светочка плакала и говорила, что на свете есть добро и справедливость. Женщины вообще тогда много плакали. Все верили в то, что у нас очень хорошее управление и никого из сотрудников не оставит в беде. А виновные будут наказаны. Мы всем коллективом скинулись и подарили сыну и тетке Тамары новый диван. Светочка торшер из дома принесла. Серега – плитку в ванную достал. Куда делся Евгений Павлович, никто не знал. Светочка, округлив от ужаса и восхищения глаза, говорила, что его отправили в глухомань, заместителем начальника совхоза. Так это или нет, не знаю. Да и знать не хочу.

– Я помню этого Серегу. Огромный такой.

– Нет, ты не можешь его помнить, – отмахнулась мама.

– Помню. Он меня на руках нес. Мы от бабушки вернулись, а лифт не работал. И он меня нес по лестнице. Я помню. И потом, когда приходил, на спине катал по квартире.

– Да, это правда, – засмеялась мама, – это было очень смешно. Он очень детей любил. Тебя Марусей называл. Представляешь, ты – крохотная и он – двухметровый увалень. «Маруся, пойдем покурим», – говорил он, и ты топала за ним. Или «Маруся, пойдем выпьем» – себе он водку наливал, а тебе – компот. Вы садились за стол и пили. Он тебя и на детскую площадку водил. Снеговиков лепил. Вместо рта им сигарету свою вставлял. У него все снеговики курили. Хороший был парень. Еще он тебе читал на ночь. Ты тут же засыпала. Я тебя никак уложить не могла, а с ним ты уже через пять минут спала. «Что ты ей читаешь?» – спросила я. «Уголовный кодекс», – ответил Серега. «Ты с ума сошел? Ей два года!» – «Но ведь действует!»

– Почему ты с ним больше не общалась?

– Он умер. Ему было всего тридцать четыре года. Наклонился над капотом машины и умер. Сердце.

– Мам, скажи, а у тебя было дело, которое далось тебе легко? И со счастливым концом?

– Не помню. Ты же знаешь, я не верю в счастливые финалы. Да и не обращались ко мне с простыми делами. Хотя нет, было одно. Я тогда приехала в отпуск к нашей бабушке в деревню. Хотела отдохнуть. И с тобой побыть.

– И что?

– Пришлось помочь одной милой девушке.

– Ты же знаешь, что мне пришлось уехать из села, да я и сама мечтала оттуда вырваться. Не могла там жить. А бабушка твоя, моя мама, ни в какую не хотела уезжать в Москву. Силком не затащишь. Она работала в редакции, ее все уважали – тогда редакционное удостоверение все двери открывало. Бабушка писала про колхозы – победители соревнований, репортажи об ударниках труда, о фронтовиках… И меня терпели. Приходилось терпеть. Да мне наплевать было, что говорят соседи. Я уже жила в Москве. Для сельских – как с другой планеты. Ну не здоровались со мной бывшие одноклассницы, на другую сторону улицы переходили, чтобы не сталкиваться. Женщины осуждающе смотрели. Но, понимаешь, я покрепче, посильнее многих была. И выбилась в люди так, как никому не снилось. У меня деньги были. А бабушка вся в работе – ей не до косых взглядов. Но не все же такие, как я.

По соседству с нами жила Валя. Она работала в магазине. Русская, вышла замуж за осетина, тот рано умер. У нее осталась дочка Мадина. Больше Валю никто замуж не брал. Правда, сватались вдовцы, чтобы Валя в роли прислуги в доме оставалась, но она отказывалась. А ей ведь не так много лет было. Пятьдесят всего, однако по местным меркам – древняя старуха.

Валя работала в магазине заведующей. И за прилавком сама стояла. Она нашей бабушке всегда то масло оставляла, то отрез на платье, то конфет тебе в кулек насыпала. Жили они с Мадиной бедно. Дом старенький, маленький и участок – один раз плюнуть от крыльца до калитки. Ни огорода, ни парника. А когда на участке огорода нет – это вообще не дом, а позор.

Мадина росла очень послушной девочкой. Школу окончила с серебряной медалью. Уехала учиться в город – поступила в пединститут. Окончила с красным дипломом. И вернулась в село – в школе преподавать. Ничего в ней особенного не было – не красавица. Ходила, как мышь, глаз не поднимала. Дети ее обожали. Она ведь даже кричать не могла – шепотом разговаривала. Валя все мечтала, что дочку замуж позовут, свататься придут. Мадина – просто идеальная невеста была. Послушная, покорная, что ей скажут, то и делает. Глаза в пол, кивнет и уходит неслышно. Хоть бы раз взбрыкнула, так нет же. И в городе, пока училась, себя блюла – ни с кем не встречалась. Ее даже с мужчиной ни разу не видели. Репутация – комар носу не подточит. Только женихи у ворот не толпились. Ей уже исполнилось двадцать два года, а все еще не замужем. Соседки жалели Мадину. Мол, страшненькая, ни волос, ни бровей, ни груди, вот никто замуж и не берет. Но Валя знала, в чем причина. Приданого у Мадины не было никакого. И мужчин, которые могли бы за нее заступиться, тоже. Ни уважаемого рода, ни красоты, ни денег. Если бы хоть одна из составляющих – Мадина бы в невестах не засиделась. Но Валя ничего не могла дочери дать. Только плакала, что не в силах предложить ей другую судьбу…