Кузьмич устало повалился в кресло и достал трубку.

— Сегодня больше будут прыгать на акробатику, — прокряхтел инструктор. — Пилоты зарядили по две тысячи двести высоты. Нашим должно хватить и открутить программу и блинчик поплющить. Лешка вчера неплохо ноль выдавал, жаль, что Ритка растеряла весь свой талант. Как я их в двоеборье выставлять буду…

— А что с ней? — не отрываясь от монитора, спросил Глеб.

— Да, не знаю. Может с мужем опять поругалась… Надо Федьку спросить, они вроде как сейчас что-то крутят.

— И откуда ты все знаешь…

— Ха, ты лучше скажи, чего у тебя костяшки на кулаках сбиты? — лукаво поинтересовался Кузьмич. Он еще в столовой заприметил, что босс как-то сильнее, чем обычно, хромает и пальцы в ссадинах.

— Что? — Булавин был так занят очередной проблемой, что не сразу понял, о чем его спрашивают. — Костяшки… С Дольфом подрался… за подушку.

Пес тут же поднял голову и непонимающе уставился на хозяина. И как это он пропустил такое мероприятие?

Булавин больше ничего не сказал. Некоторые вещи даже Кузьмичу лучше не знать.

Напряженный рабочий день только начинался.

Без десяти восемь вся команда, выстроившись в шеренгу, стояла перед инструктором в полном снаряжении. Доктор был пройден заранее, в считанные минуты.

Давление, пульс, даже температура тела тренированных спортсменов выравнивалась до любой нормы ради заветного допуска в небо.

Никакая бессонная ночь или головная боль не могли хотя бы на секунду поколебать жажду высоты.

Булавин с завистью смотрел на команду. Он уже давно был уверен в своей форме, и если бы ни бюрократы-врачи, стоял бы сейчас среди этих парней и девушек.

— Сегодня крутите крест. Если кто забыл, что это такое, — он вплотную подошел к Ладье. — Напомню: спираль левая, правая, сальто. Потом спираль правая, левая, сальто. Понятно, Рита?

Спортсменка поджала губы, еле сдерживаясь от гнева. Шеф никогда не прощал ошибок в воздухе, а ее нынешние — тем более.

Она сама осознавала, что перестала вкладываться в норму, перестала четко контролировать себя в воздухе. Ни акробатика, ни точность не шли…

У других спортсменов все получалось, и короткий период межсезонья не ухудшил показатели. Даже Федор, вечный второй номер, отстающий и слабо талантливый — и тот умудрился приблизиться к минимуму на мастера.

Следовало взять себя в руки, забыть об извечной занозе, что не давала зажить душе. Он над ней не властен! Он — прошлое, которое лучше бы вычеркнуть из всех закоулков памяти, вырвать с кровью из самого сердца!

Дома, несмотря ни на что, ждет добрый, ласковый муж. Он не заслужил такого…

Только ноги упрямо ведут в пропасть, руки требуют его плена, тело горит от неутолимого желания близости. Даже Федька… Молодой, сильный, горячий — он тоже оказался не способен утолить эту жажду.

Две двести метров над землей — только на них надежда. Выход из самолета, торможение, разгон, группировка, ориентир на землю и не задумываться… Руки и ноги отточенными сотни раз движениями рассекут воздух в спиралях и сальто. Тело знает свое предназначение, так же как и жгучую тоску по одному единственному человеку.

За что они так друг с другом?

Все ведь могло бы быть иначе, как в сказке про долгую жизнь и совместную старость.

Как жаль, что иначе она не умеет…

Ферзь стоял рядом и упорно пытался настроиться на прыжки. «Уход в спираль, ориентир, тормоз. Уход в сальто, ориентир, тормоз…» — мысли постоянно сбивались. До «выдоха и раскрытия парашюта» он так и не дошел.

Назойливая картинка с девушкой, закусывающей губу от острого, мучительно-сладкого наслаждения, упрямо сметала все мысли.

Только ее пальцы, отчаянно впивающиеся в мужские плечи, стройные ноги, обнимающие его, только блестящие от слез омуты глаз… Ритка… Стерва.

Она сама придумала все правила, она бросала и приходила, когда вздумается. Только в ее психически нездоровом мозгу могла родиться такая любовь. Лучше на электрический стул или инъекцию с ядом, но разве ж он мог выбирать.

За столько лет она выпотрошила всю его сущность, покалечила каждый нерв, заигралась до боли, до презрения, до ненависти.