— Тебя он за веру-то тоже, вижу, не шибко награждает. Молишься, молишься, а не цветешь.

— Меня бог от закона оберегает, — шепотом и оглядываясь, хоть никого, кроме них двоих, в избе не было, сказала Ксения. — Закон — он без ума. За мое добро меня раз — и за решетку. Кого садят, кого судят — разве они разбираются?

— Разбираются, — с угрюмой отрешенностью проговорила Дарья. — Невиновного не засудят.

Ксения усмехнулась.

— Там невиноватых половина сидит. Сказал твой Митька: я убил, ему и дали десять лет. А он ли, не он ли — кому какое дело.

Ксения болтала такие несусветные глупости, что не стоило бы на них обращать внимания. Но что-то в ее словах защемило Дарью за живое. Ксения сказала о Мите, а Митя был сейчас для Дарьи как свежая рана. Как легко ни задень — все равно боль.

— Да кабы не он — разве бы он сказал на себя? Зачем бы он на себя такую беду принял? Его хоть палкой бей — не скажет, чего не захочет.

— Значит, захотел.

— Что захотел? Убийцей назваться?

— И убийцей... Да я не знаю, — вдруг двинулась на попятную Ксения. — Я ж не говорю, что он напраслину на себя взвалил. Я только говорю, что бывает. Малолетку — срок, а взрослому — крышка. Вот иной раз и выручают ребята. Пристращают его или уговорят... А твой чего же... Может, и сам убил....

Слова Ксении ошеломили Дарью. Казалось, ничего уже не могло быть страшнее убийства, совершенного сыном, и предположение Ксении открывало лазейку для Митиного оправдания — хотя бы в душе матери, если не на суде. Но Дарья, нырнув на миг в эту лазейку, не оправдала, а еще суровее осудила сына. Как! Какой-то мерзавец, преступник, головорез Федька Хмель сгубил человека, а молоденький парнишка, на котором нет никакой вины, садится в тюрьму, чтобы спасти убийце жизнь. Себя губит. Мать в тоску вгоняет. Нюрке гадит жизнь. И все ради этого подлеца?

Ксения что-то спрашивала. Дарья не слышала. Задала ей Опенкина неразрешимую мучительную загадку. Если бы Митя сейчас был здесь! Если б поговорила она с Ксенией хоть на неделю раньше! В последнее свидание с Митей узнала бы она от него правду. Побежала бы к судье. Все бы повернула в новую сторону. Митю — домой. Хмеля — под расстрел. Пускай под расстрел! Чтоб смертью смерть искупил.

Ксения высказала лишь некий возможный вариант судебной ошибки, но Дарье уже казалось, что все так и было, как она говорит. Не убивал Митя! Ей ведь и сразу не верилось, что он убил. Но и такого, чтоб взял на себя чужую вину, не пришло на ум. А теперь Ксения словно кол забила ей в голову. За чужое злодейство Митя пострадал.

— Когда делать-то будем? — тронув Дарью за руку, спросила Ксения.

Дарья подняла на нее непонимающие глаза. Увидела хищно нацеленные глаза, вспомнила, зачем пришла.

— Да я... лучше уж скорей... Хоть сейчас.

— Деньги у тебя с собой?

— С собой не взяла. С завода я. Но деньги у меня есть, приготовлены, завтра же отдам.

— Нет, — хмуро проговорила Опенкина. — Меня одна обманула. Так же вот: завтра. Я ей сделала, а она мне — шиш. Жаловаться ведь не пойдешь... Да и полежать тебе надо будет... Ты вот чего... Ты под выходной приходи. Когда у тебя выходной?

— Еще три дня работать.

— Ну вот через три дня и приходи.

Дарья не находила себе места. То верила предположению Ксении, что Митя взял на себя чужую вину, и даже оправдание ему находила: застращал Хмель неразумного парнишку. То отвергала эту бессмыслицу... Чтоб ради такого подлеца на десять лет добровольно идти в колонию?

Надо было с кем-то поговорить, посоветоваться. К Угрюмовым кинуться? Нет. Не разбираются они в этих делах. Надо, чтоб разбирался человек.

И вдруг спохватилась: защитник! Вот же к кому надо идти. К Митиному защитнику.

Дарья воспрянула духом. Ей нравилось самое слово: за-щит-ник, человек, у которого такая удивительная, добрая должность — защищать людей, допустивших ошибки или даже совершивших злодейство. И выступление его на суде вспомнилось Дарье. Казалось, лучше всех понимал он и Митю, и Дарью, и всему суду очень толково объяснил, что Митя не так уж виноват. Он и против Хмеля в своей речи высказывался — о том, что Хмель завлек Митю на дурную дорогу. Вот только не пришло ему в голову, что не Митя убил Татарникова. Да кто бы мог это подумать? Одна Ксения Опенкина сообразила, будто сама все видела.

Дарья спокойно, с ощущением давно не испытанной уверенности в своей власти над судьбой, отправилась к защитнику. Увидела на двери знакомую табличку: «Адвокат И. И. Демин». Слово «адвокат» показалось ей сейчас неприятным. Она знала, что слово это означает ту самую должность, которая в народе именуется «защитник», но от него веяло холодом и тайной. Что бы не написать попросту: защитник. Так нет: адвокат... С чуть подпорченным настроением, но не потеряв своей уверенности, Дарья постучалась и вошла в кабинет.