Значит, данный земной способ познания, говорит Кант, возможен только с помощью таких важнейших инструментов, как пространство и время, “спускаемых” из интеллигибельного мира (или, в других категориях – трансцендентального) – миру эмпирическому. Категории пространства и времени существуют до всякого опыта в наших формах чувственности. И чтобы опыт начался, нужно набросить на всю действительность координатную сеть пространства и времени, которых в самом вещественном мире не содержится.

Для Канта интеллигибельный мир не иллюзия, а реальность, такая же непосредственная, как и для Ньютона, следовательно, присущая им пространственно-временная определенность – такая же реальность. Это формы познания существуют в интеллигибельном мире до того, как к ним обращается рассудок, и формируют опыт. У человека не сложилось бы никакого представления о протяженности, или об одновременности событий, если бы в основе их формирования не лежали бы заранее данные, априорные представления о пространстве и времени.

“Время есть не что иное, как форма внутреннего чувства, т.е. созерцания нас самих и нашего внутреннего состояния. В самом деле, время не может быть определением внешних явлений: оно не принадлежит ни к внешнему виду, ни к положению и т.п.; напротив, оно определяет отношение представлений в нашем внутреннем состоянии”. (Кант, 1994А, с. 56). И то же самое в отношении пространства. “Только с точки зрения человека можем мы говорить о пространстве, о протяженности и т.п. Если отвлечься от субъективного условия, единственно при котором мы можем получить внешнее созерцание, а именно поскольку мы способны подвергаться воздействию предметов, то представление о пространстве не означает ровно ничего”. (Кант, 1994А, с 53).

Потому всякий опыт двойствен по природе. Он представляет собой, говорит Кант, синтез внешних движений с категориями времени и пространства, которые вносятся в опыт из доопытного внутреннего мира человека. “Нам даны вещи как вне нас находящиеся предметы наших чувств, но о том, каковы они сами по себе, мы ничего не знаем, а знаем только их явления, т.е. представления, которые они в нас производят, воздействуя на наши чувства”. (Кант, 1994А, с. 44). Глупо отрицать внешние вещи, но мы о них не знали бы (научно не знали) без пространства и времени, которые принадлежат “не самим предметам, а только субъекту, который их созерцает”. С другой стороны, ни время, ни пространство нельзя и устранить из опыта, поскольку они навязываются нами этому опыту в качестве единственной возможности познания, данной заранее. Их можно устранить только вместе с их носителем. “Время есть необходимое представление, лежащее в основе всех созерцаний. Когда мы имеем дело с явлениями вообще, мы не можем устранить само время, хотя явления прекрасно можно отделить от времени. Следовательно, время дано a priori. Только в нем возможна вся действительность явлений. Все явления могут исчезнуть, само же время (как общее условие их возможности) устранить нельзя”. (Кант, 1994А, с 59). То есть, иначе говоря, то, что нельзя устранить и есть абсолют, ньютоновский абсолют.

Итак, само по себе, без нас, время есть ничто. Оно не присуще внешним вещам и самостоятельно не характеризует их и имеет значение только по отношению к нам самим, вот что самое важное. В отрыве от нас говорить о каком-то времени и пространстве, разумеется, можно, но такие высказывания будут чрезвычайно неточными, чрезвычайно приблизительными. То же относится и к пространственной определенности. Но может быть, поскольку мы объективируем субъекта познания, все это у нас с Кантом есть чистый идеализм? Может быть пространство и время есть только какие-то умственные очки, придуманные нами для удобства распознавания вещей, а на “самом деле” -- не во вне, а в нас “на самом деле” – никаких таких пространств и времен не существует?

Мы придумали себе какую-то субъективную реальность. И все же надо сделать упор, говорит Кант на слове “реальность”. Мы со своими формами познания – реальность, от которой наука не должна стараться освобождаться. Она не отменяет объективной реальности, которая, существуя независимо от человека, есть только “вещь в себе”. О ней можно рассуждать, но эти рассуждения очень примитивны и неточны. Именно примитивность и неточность для Канта и есть идеализм. Претенциозность он и называет идеализмом, то есть мнения, а не знания, иллюзию в конце концов.

“Мы сохраняем эмпирическую реальность пространства (в отношении всякого возможного внешнего опыта), хотя признаем трансцендентальную идеальность его, т.е. что пространство есть ничто, как только мы отбрасываем условия возможности всякого опыта”. (Кант, 1994А, с. 53-54). То же – о времени: “Наши утверждения показывают эмпирическую реальность времени, т.е. объективную значимость его для всех предметов, которые когда-либо могут быть даны нашим чувствам... Такие свойства, присущие вещам сами по себе, вообще никогда не могут быть даны нам посредством чувств. В этом, следовательно, состоит трансцендентальная идеальность времени, согласно которой оно, если отвлечься от субъективных условий чувственного созерцания, ровно ничего не означает и не может быть причислено к предметам самим по себе (безотносительно к нашему созерцанию) ни как субстанция, ни как свойство”. (Кант, 1994А, с. 58).

Еще более точно, уже не на уровне серых категорий, которые непонятны тем, кто мало имел дела с философией, а на уровне физиологии человека, Кант говорит о локализации пространства и времени в человеческом существе. И это говорит о Канте как о весьма здравомыслящем ученом, а не как о заумно мыслящем небожителе, как многие его считают. Отсчитывающие время часы, говорит он, запрятаны где-то в глубине нашего существа. Не может чувство пространства и времени возникнуть до всякого опыта без какого-то телесного субстрата внутри нас, без свойства нашего тела. Такая догадка, которой принадлежит в рамках нашего повествования большое будущее, высказана в “Пролегоменах”. Наша физиологическая система, говорит Кант, предшествует всякому чувствованию, она дана, а уж затем ощущается и результаты этого внутреннего “измерения” применяются. “Само ощущение и не занимает никакой части пространства или времени, но переход к нему от пустого времени и пространства тем не менее возможен только во времени”. (Кант, 1994Б, с. 68).

И теперь осталось сказать о нашем ключевом понятии, которое возникает у Канта в рассуждениях о времени и пространстве – о причине времени. Кант возводит ее в причину мира. Понятие причины свойственно не вещам, а опыту, потому что тот располагается во временной последовательности. Опыт выводится из рассудочных понятий. (Кант, 1994Б, с. 73) . Так ли это на “самом деле” мы никогда не узнаем. Нам кажется, что законы природы – это то, что в ней содержится. А они есть опыт, следовательно, в равной мере и предписание рассудка. В природе нет конических сечений, они предписаны математикой. Точно также нет кислого или сладкого или других распоряжений опыта. Вот почему в конце концов “мы вынуждены смотреть на мир так, как если бы он был творением некоего высшего разума и высшей воли”. (Кант, 1994Б, с. 122) . Нам не дано познать мир таким, как он есть на самом деле, потому что совсем на самом деле он явление нашего опыта. Мир имеет смысл только по отношению к нам, а больше и не нужно. Этим мы познаем свойства мира без причины мира, но в основе его свойств – отношение высшей причины к миру.