Я всего раз видел его, Гапона. В позапрошлом году, в декабре... или нет, еще раньше, до снега, -- слякоть была, -- свел меня с ним Мартын: тогда они только что сошлись, Мартын в нем души не чаял, много от него ждал: умел брать рабочих словом Гапон. Сколько месяцев прошло, а помню до мелочей: в пивной, в задней, особливой комнатке, под замком; стол клеенчатый, липкий от пролитого пива; моченый горох на блюдечке с окованным краем; узкие горла пустых, для счета отставленных бутылок, и качающаяся бородатая голова с острыми и быстрыми глазами.

Хорошо говорил в эту ночь Гапон. С верой говорил. Сильно. И потому, что он говорил нам здесь на тайном свидании то самое, что каждый день открыто слышали от него рабочие в клубах его "отделов", казался он мне чем-то выше нас, в нашем быту, в нашем "наружном", надежно укрывавших, мудрой наукой подполья, революционную нашу работу. Казалось, у нас два лица, [23//24] два слова: одно -- для запертых дверей, для партийной клички, другое -- для раскрытых комнат, для улицы, для "настоящей" фамилии; а у Гапона -- одно. И далее совестно чем-то стало перед ним, немудрящим попиком этим, с хохлацким говорком и бегучими, хмельными глазами. Точно па одной борьбе, под одним и том же ударом: мы -- в панцыре, он -- с раскрытою грудью.

Так ли? Я присмотрелся пристальней, крепче. Гапон хмелел. И сквозь грузный и мутный хмель тяжелого бурого пива стали проступать невиданные раньше черты. Я заметил: косят, обегая встречный взгляд, быстрые черные глаза, и жадно, животного жадностью, слюнявятся над пенным стаканом волосами закрытые губы... и не случайно, копеечным шиком, торчит из карманчика пиджака (он в штатском был, в пивную нельзя было в рясе) пестренький шелковый платочек. Есть у попа Гапона и второе лицо. Но так уже сложена нынешняя жизнь, что именно настоящее свое и прячут люди.

Гапон хмелел. И с каждым стаканом уходил дальше, дальше. Стало противно. И видеть второй раз Га попа не захотелось...

И вот, привелось: совсем повернулся к нам вторым, подлинным своим лицом Гапон. В пересмотр. Сегодня, здесь, в комнате с розовыми букетами, перелистнется назад уже написанная, уже заученная страничка истории... Чьими руками? Мартын прав; нужно, чтобы был хотя бы один трезвый.

[24//25]

Снизу лязгнул запор. Дошел из сеней гулкий, подхрипывающий голос и уверенный басок Мартына. Опять щелкнул двойным поворотом замок. Свесив голову через перила, я слушал. Протопотали, удаляясь, мягкие, в валенках или ботах, шаги. Стихло. Я перешел к двери, разыскивая щель.

Мартын солгал или ошибся. Щели не было никакой. Дверь зажухшая, плотно вдавлена в стену тугой пружиной; у порога, чуть-чуть, змейкой сочится желте-ватый, скупой свет. По стене бродят лунные блики.

Тихо. Потом... неожиданно н пакостно рушит потемь и тишину кабацкий мотив:

Маргарита, бойся увлеченья,

Маргарит, знай: любовь - мученье.

Мартын старательно высвистывает шансонетку. На душе накипает злость за этот никчемный, больной, актерский "наигрыш".

Свист ближе... Шорох двери и торопливое, словно прихрамывающее на прогибающихся зыбучих половицах шарканье ног.

– - Тут наверно никого нет? Смотри, не шути, Мартын!

Мартын перестал свистать. Его голос спокоен и тягуч.

– - Да нет же, тебе говорят. Кому быть?

Помолчали. Сдвинули стулья.

– - Жуть у тебя тут, что на погосте.

Мартын засмеялся. Смех нарочитый^ неприятный, гулкий.

– - Священник погоста боится?

[25//26]

– - А ты что думал? Священнику страшнее, чем другому кому. Я, по своему священству, такое о загробном знаю, чего ты не знаешь. Хочешь, я тебе весь путь человечьей души, из тела исшед, через заставы ангельские, докажу: на какой день какая застава, чем душе испытание...

– - Вон как! И заставы, говоришь, на небе есть? И там -- охранники?..

– - Ты не смейся, Мартын. Форсу-то не пускай. Помяни мое слово, смерть придет, червем будешь виться, от смерти лицо прятать. Тяжело тебе будет помирать, Мартын, ух, как тяжело. Кровь на тебе, Мартын. Тяжко будет, помяни мое слово!

– - Тяжко? А ты как? На тебе не только что кровь, хуже. По небесному вашему уложению, за предательство на какой заставе осадят?

Гапон подхихикнул недобрым, нарочитым смешком.

– - Как кому! Тебе, например, ничего не будет. Евреям, по ихнему закону, на все разрешение. Я, брат, вашу библию, как в академии был, в подлинном читал.

– - Хвастаешь!

– - Ну, пусть хвастаю. Дай-кось я корзиночку взрежу. Озяб чего-то. Дрожь берет. Как выехал, так все дрожь и дрожь. Выпить охота.