– Тогда я слушаю вас? – Ефим приглашающе улыбнулся краешком тонких губ.

– Элен Головнина – вот кто меня поразил до глубины души! – немедленно выпалила Мари, сбрасывая с ног туфли и шевеля маленькими ступнями.

– Эта великосветская ханжа? Чем же она могла поразить вас?

– В том-то и дело! Всегда изображала из себя невесть какую недотрогу, а теперь… Ведь просто образец была, пример из хрестоматии, нам всем родители в свое время уши прожужжали: «смотри на Элен Скавронскую, вот как должна держать себя девица из общества…» Потом: «вот так должна вести себя примерная жена и мать…» За все годы ни одной интрижки, да что там – ни одного слуха. «Васечка, Петечка, Ванечка, сю-сю-сю! Дорогая, взгляни на мою новую вышивку, не правда ли, премиленький узорчик!» Рядом с ней даже мухи со скуки дохли… Единственно, что ее мраморность хоть как-то оживляло, так это дружба с Софи, да и того никто понять не мог. Что их, собственно, связывает? И вот, сегодня… Ее наряд, ее манеры, сам факт того, что она, по-видимому, принимала не меньшее участие в обустройстве праздника, чем Софи… Смотрите сюда, Ефим! – Мари вскочила и вытянулась во весь свой невысокий рост, безуспешно пытаясь изобразить осанистость и дородность (которые в ее фигуре отсутствовали начисто, но безусловно присутствовали в зрело-женственной фигуре Элен). – Плечи и грудь открыты вот досюда, здесь как бы оборка, которая тоже ничего не скрывает, и сначала была вот так наброшена косынка, а потом она куда-то потерялась и… Да у нее же старший сын вот-вот студентом станет!

– Ну… может быть, Элен тоже об этом задумалась и решила как-то… наверстать? – лениво предположил Ефим.

– Ну уж я не знаю… Да, я же вам самого главного не сказала: она явилась не с мужем, а с никому не знакомым мужчиной по фамилии Измайлов, по виду – не то из купцов, не то из разночинцев…

– Ну, это, я уж уверен, ей Домогатская сосватала! И кстати, не тот ли это Измайлов, от чьего имени писана «Красная тетрадь»?

– Вот уж не знаю! Вам ведь известно, что я, кроме модных журналов, ничего не читаю… Да хоть бы и так. Но ведь Элен согласилась! Кстати, этот Измайлов весьма странная штучка. Похож, если желаете, на подернутый пеплом, но не до конца погасший костер…

– Мари, душа моя! – сухо засмеялся Ефим. – Какая неожиданная образность! Когда это и где вы видели подернутый пеплом костер?

– В имении, в детстве, – подумав, признала Мари. – Но что ж с того, если этот Измайлов на него именно и похож?… И вот я говорю, что Головнина цеплялась за него так, что просто неприлично. Даже не дала ему поговорить с этим индусом…

– Что за индус, Мари?

– Ну вообще-то он не индус, конечно, а поляк Дзегановский, но держится так, словно вот-вот будет взят живым на небо каким-нибудь их восточным божеством. Многие у нас дамы от него без ума, а мне он кажется каким-то… избыточным, что ли? И потом… он говорит – много и путано. Как будто кому-нибудь интересно, что с ним или еще с кем-то, кого никто не знает, случилось где-то в Африке. На его фоне женщина как-то теряется, не может себя проявить…

– То есть, в сущности, светское предназначение мужчины, с вашей точки зрения, Мари, – это оттенять собой женскую привлекательность? – Ефим уже откровенно смеялся.

– Разумеется, – сразу же согласилась Мари. – Бриллиант не играет без огранки и оправы, но оправа не должна затмевать сам камень… Поэтому настоящий мужчина не должен болтать, и слишком ярко одеваться…

– А «полупотухший» разночинец Измайлов, значит, идеально подходит под это определение? Он нужным образом оттенял внезапно осмелевшую Головнину?

– Ну да, – кивнула головой Мари. – Кроме того времени, когда он разговаривал с этим самым Дасой. А потом Софи его уволокла…

– Кого? Дасу или Измайлова?

– Дасу, конечно. Что касается Измайлова, то мне, напротив, показалось, что они с Софи друг друга терпеть не могут. Так что как она могла при том «сосватать» его Элен, я даже и вообразить не могу…

– Но зачем Домогатской вообще понадобился этот индус? Они что, были знакомы раньше?

– Вроде бы, нет. Я думаю, она его пригласила для усиления восточного колорита. Что бы не сказать про Софи, но, когда она того захочет, у нее есть вкус к деталям. Интерьеры меня просто покорили. Эти ширмы… они, представьте, создают какую-то летучую неосновательность, и одновременно – закрепляют все по вашему желанию. Изменчивость и подвластность мира… Я уже решила заказать полдюжины у этой Варвары Остяковой… И еще светильник. Я не успела спросить, но думаю – это наверняка яшма…

– А что-нибудь кроме интерьеров, Мари?

– Ирочка Гримм плохо выглядит. Так и не оправилась, бедняжка, после последних, неудачных родов… Свекровь Софи отпускала замечания совершенно нелепые, и тоже всех, пожалуй, поразила своим нарядом. Но вам про наряды неинтересно… А, вот. Самойлов, протеже Мещерского, тоже там крутился…

– Да неужели? Иван? А он-то что там делал?

– Как я поняла, его Софи пригласила именно из старых знакомств.

– Сама пригласила или он увертками напросился?

– Вроде бы сама…

– Это непонятно… Впрочем, у нее всегда была такая интуиция… Неужели и теперь что-то почуяла?

– О ком вы говорите, Ефим? О Софи? Что она должна была почуять?

– Ничего, ничего… Простите, Мари. Вы… вы сегодня чудесно выглядите!

– Да что вы говорите! – Мари взглянула на мужа с откровенным недоверием. – Вы ли это, Ефим? Не прокрался ли под видом вас в мою спальню кто-то чужой?

– Ничуть, – Ефим сбросил ноги со столика, поднялся, и легко ступая, подошел вплотную к жене. Мари, волнуясь, поднялась ему навстречу.

– Теперь я должен признаться вам, – чуть хрипловато сказал мужчина. – Весь этот разговор про вечер у Домогатской – всего лишь предлог. Я сидел в одиночестве, думал о том, как вы там веселитесь – очаровательная и соблазнительная…

«Вот теперь он лицедействует в полную силу! – подумала Мари. – Но… навык слегка утратился с годами. «Соблазнительная» – это не то слово, вызывает подозрения. Так не говорят жене. Нужно было придумать что-то иное, более тонкое… Впрочем, что мне за дело? Запомним, в каком месте разговора он начал игру, и используем ситуацию по назначению…»