повернулся и сказал:

— Хорошо, товарищ Макаров, мы еще посмотрим, кто из нас прав: вы или я.

5

В Олиной жизни случилось нечто не менее страшное, чем смерть мамы. Оля не знала, что думать, что

делать, как поступать. В ее представлении о жизни не было места даже для намеков на что-либо подобное. Так

ужасно закончился день ее рождения. “Папа, что это? Папа?” — спросила она отца, застав его в тот вечер

обнимающим Варю. В этих объятиях Оле чудилось несчастье, беда, катастрофа. Павел Петрович снял руки с

Вариных плеч и обернулся. “Оля? — сказал он несколько растерянно. — Не суди ни о чем поспешно, детка.

Жизнь сложнее, чем о ней думают”. Он прошел мимо Оли, странный, непонятный, чужой. “Что это значит?”

– спросила Оля у Вари. “Это… — ответила Варя, волнуясь. — Это… я люблю твоего отца”. — “Ты?.. Папу?.. —

шепотом вскрикнула Оля. — Неправда! Не может быть!” — “Это правда”, — сказала Варя. “А он? А он?” — все

так же отчаянно шептала Оля. “А он — нет”. — “Но почему же… почему он тебя целовал?” — “Ему меня

жалко. Он пожалел меня. Он ведь очень хороший. Я тебе говорила это тысячу раз”.

Оля бросилась прочь из своей комнаты. Она ворвалась в бывшую мамину комнату, упала на не

троганную много месяцев постель и заплакала, заплакала навзрыд, с криком, с дрожью во всем теле, со стоном.

Пришла Люся, пришел Георгий и привел Виктора Журавлева. Они пытались утешать, расспрашивать — не

помогало. Георгий сказал, что она, наверно, выпила лишнего. Привели Алевтину Иосифовну. Алевтина

Иосифовна нащупала пульс, положила руку на сердце. “Что-то нервное, понервничала, — сказала она. — Надо

бы валерьянки”. Нашли ландышевые капли. Алевтина Иосифовна накапала в рюмку, но Оля оттолкнула рюмку,

она не хотела ни капель, ни утешений. Она не совсем еще ясно понимала, что с ней происходит, отчего это все,

и только позже, ночью, когда уже никого, кроме отца, в доме не было, стала разбираться в своих чувствах и

мыслях. Отец изменил маме, которая и после смерти скрепляла их семью. Костя мог долгие годы пропадать на

границе, она, Оля, могла выйти замуж, у нее могли появиться дети, но семья Колосовых от этого не перестала

бы существовать, ее скрепляла мама, мамина память, все то, что сделала мама для семьи. И вдруг у папы другая

женщина! Это все равно кто — Варя, не Варя, все равно кто, но другая, другая! Разорваны нити, связывающие

семью; их всех — Костю, Олю, папу — уже не объединяет мамина память. С маминой памятью только они одни

— Костя да Оля. Вот когда они окончательно осиротели — когда потеряли и отца, папу, родного папу. Какая же

она оказалась подлая, эта тихая, ласковая Варя Стрельцова, как незаметно вползла она в их дом, как незаметно

обвилась вокруг папы…

Оля, которая так и лежала не раздеваясь на постели Елены Сергеевны, поднялась. Она пойдет и все, все

скажет отцу. Молчать она не будет.

Павел Петрович тоже не спал. Он лежал на диване в кабинете и курил. Рядом с диваном стояла

пепельница, полная окурков. Дым вился под потолком, вокруг настольной лампы, цеплялся за листья олеандра и

филодендрона.

— Почему ты не спишь? — спросил Павел Петрович, увидев Олю в измятом праздничном платье. Оля

стояла возле стола и смотрела на отца с таким ужасом, будто видела его в последний раз, будто прощалась с ним

навсегда.

— Папа, — сказала она, — зачем это все? Папа?

Он не отвечал очень долго. Потом заговорил:

— Я не знаю, какое “зачем” ты имеешь в виду, во-первых. А во-вторых, мне бы не хотелось, не хотелось,

понимаешь, чтобы ты была моим судьей. Ты слишком еще молода для этого. — Отец намекал на то, что

разговаривать с ней он не хочет и что лучше всего будет, если она уйдет.

Она ушла. Как на другой день прошел у нее урок, она даже и не помнила. Девочки в классе решили, что

Ольга Павловна нездорова, что у нее жар. После уроков она отправилась на службу к дяде Васе. Она

рассказывала ему все подряд, трясясь, стуча зубами. Он давал ей попить водички, гладил по голове. Но говорил

совсем-совсем не то, чего ждала от него Оля. Он, родной мамин брат, уж который бы, наверно, должен был…