Внук молчал.

– Слушай, – задумчиво сказал старик. – А ведь это ты тогда немецкий знак рисовал? Я как увидел, у меня чуть ноги не отнялись.

– Не я.

– Как не ты?

– Честно, дед Жень, я – нет…

– Неужели Петя? Мы с ним одну старушку не поделили. Брежнев еще здравствовал. Петя-то, помнишь, Петр Кузьмич. На праздники к нам ходил. Он, стервец, со мной из одного отряда был… этот… Мы с ним за старушкой одной приударили, на концерте встретили, в Доме ветерана, я его учил: сегодня я у ней, завтра ты, мужчиной будь, а он ревновал, чудно-ой стервец был. И все грозился: донесу на тебя. Значит, это он рисовал? Я предполагал… Не, я сразу к этой старушке дорогу забыл, а что тебя порол, извиняй… Да и на пользу битье с малолетству, если в малых дозах, правильно говорю?

Данила заторможенно кивнул.

Через полгода любимый дедушка умер во сне. И из живых оставил свою фашистскую тайну одному Даниле.

В четырнадцать лет в гостях у одноклассника Данила украл книжку «Они сражались за свастику». Пронес тонкую брошюру под майкой. Вернувшись домой, шмыгнул в туалет. Его увлекли первые строки. «Либо мы победим, либо враг пройдет по нашим трупам», – Адольф неплохо соревновался с краснокожим каманчем и ушастым Бэтманом. «Каждому свое», – добавлял этот герой с напряженно-мужественным лицом и ласкающими глазами и отворачивался так резко, что промытая челка взлетела ввысь, как качели.

В семнадцать Данила обрил голову и огрубел духом. Повод – обилие «черных» кругом. Истиный мотив – внутренняя ярость. Он был «пионером», ходил на «акции», лупил, его лупили, стал глуховат, но безошибочно слышал, как у врага всхрустывает ребро, умел шифроваться, опять ходил на «акции», обегая сумрачные дворики и последние электрички. Он отошел от движения, менял работы, и вернулся. И возглавил личную свою стаю.

Они расклеили по метро листки:

И сейчас, майским вечером, он вскочил в автобус, который потащил его к метро. Степан Неверов и был тем, кто приехал на Каширку.

Они поднялись с Данилой и пошли по раскаленному Андроповскому проспекту. Сзади скользили ловкие тени.

– Что тебя привело к нам? – сухо спросил Данила.

– Меня… интерес.

– Ты знаешь наши идеи и методы?

– Знаю. Могу сказать, что мне… Мне тоже не нравится Чуркистан!

Данила одобрительно хмыкнул.

Степа продолжил:

– Я знаю, вы работаете конкретно. Вы санитары леса. Это комплимент. У многих руки уже опустились, мол, каюк, захвачена Россия. И вдруг вы. Вы – это здоровая реакция национального организма. Главное – вера, вера благодаря вам пробуждается! Вера знаешь во что? Что есть еще силы у России. Силы, чтобы сохраниться. А я… я для того и обратился, чтобы узнать про вас больше!

– Ты готов отдавать нации свое время?

– Я занятой, если честно…

– Запишем в сочувствующие. Будешь свободнее – повысим в звании.

– А ты не подскажешь, как это переводится – Бригада ВВ?

– ВВ – восемьдесят восемь. Сечешь?

– Heil Hitler? – подтвердил Степан.

– Или Владимир Владимирович. Он долго в Германии жил. Его некоторые немцем называют. А че, на арийца похож! Скажешь, нет? – И Данила подозрительно оглядел пухлого и темного Степана. – Белый. Глаза светлые. Волос мало. Не пьет, не курит. Спортсмен.

– Разве он наци? – с сомнением спросил Степа.

– Если боги дадут – однажды станет. – И, задрав подбородок, Данила посмотрел на солнечно-синие небеса, закопченные выхлопами машин, призывая милость невидимых до поры до времени древних божеств.

– О’кей, – нервно сказал Степан, не глядя в небо.

– Вонючий негр сказал: «О’кей!», и утонул в реке Оке… На этой неделе – проверка. Если ты не тот, за кого себя выдаешь…

Они остановились. И рядом с ними, в потянувшихся, как кошачьи лапы, тенях, проступили пятеро. Одетых заурядно, под гопоту, но стриженных под нули.

Степан назвал им свои ФИО, адрес, телефон. Затем все, и Степа не исключение, обменялись рукопожатиями, вена в вену… Твоя ладонь обнимает чужой локоть… Рай – это другие…

– Слава Руси! – так сказали они и расстались под светилом, начинающим мутнеть закатно. Степан повторил за ними: «Слава Руси!»

Солнце зрело, устало краснело, оседало, поливая лучами волосатых и безволосых, арийцев и неарийцев, жителей района Братеево и далекой Остоженки.

Минуло четыре дня.

Данила завязывал «гриндера». Опять белыми шнурками. Остальная одежда была теперь неприметна – гопническая рубаха, расшитая вязью, черный пиджак из кожзама, черные брюки.

– Данилчик, ты куда? – крикнула с кухни мать.

– Подышу…

– Ты скоро?

– Почему не отвечаешь матери? – донесся из комнаты пьяный стон.

Юноша хладнокровно проигнорировал стон и крикнул, направляя голос в сторону кухни:

– Постараюсь, мамуль.

Куда же он шел?

АКЦИОНИРОВАТЬ!

– Вешать лапшу на уши, – шутил сам с собой Данила, мастер коронного трюка – вдарить круглым носком кованого ботинка точнехонько в ушную раковину рухнувшего врага.

Лапшой он называл свои шнурки.