— Вы кто такие? Откуда путь держите? — тут же обступили друзей всадники.

— Я знаменитый военный корреспондент и мастер письменных дел Жёлудь Дубовый, а это мой друг, замечательный поэт Горох Бегунок.

— Очень приятно. А я — Тур-Боб-набоб, правитель Бобового царства, потомок могущественного заморского рода, турецкой породы. И пока я жив, пока на моей груди будет хоть одна медаль, ни одному чужестранцу, ни одному самозванцу не позволю править моим царством. Я всех разнесу! Пускай весь мир знает, что я расправлюсь с пехотой и рано или поздно завоюю весь мир. Вперёд!

— Прекрасно, так и запишем! — обрадовался Жёлудь и раскрыл свою тетрадь.

— Пиши: сегодня мне принадлежит Бобовое царство, завтра — Кривдино государство, а послезавтра — весь мир! Победа так и рвётся в мои объятия. А ты, поэт Го-Рох, должен сочинить в мою честь песню. Дать им коней!

Правитель дёрнул поводья своего рысака и помчался вперёд.

Свита понеслась следом.

Жёлудь летел как угорелый, а Горошек едва держался в седле. От бешеной скачки у него стучали зубы, развевался торчащий на лбу вихор. Но даже и при этом он не мог смолчать:

— Из-за тебя мы из этого Кривдина государства до старости не выберемся. Увидишь, как миленькие. влипнем… — Он не договорил, так как прикусил язык.

— Не трусь, я научу тебя смелости, — хвастался Жёлудь. — Представь себе, что вокруг одни неучи, и никого не бойся.

— Я пытаюсь, но почему-то вижу только одного, — рассердился Бегунок.

— Песню! — приостановив коня, рявкнул владыка Бобового царства и сверкнул глазами. — Когда вы сочините песню?!

От его крика у приятелей потемнело в глазах, заложило уши, а по спине забегали мурашки. Поравнявшись с Горохом, Жёлудь тихо сказал:

— Надо что-нибудь придумать.

— Ты похвастался, ты и думай.

— Но ведь ты поэт!

— Спасибо, в следующий раз ты скажешь, что я свинья, и велишь рыть землю носом. Ещё раз говорю: я всего лишь простой Горошек и вовсе не хочу, чтобы меня называли всякими выдуманными именами.

Жёлудь морщил лоб, кусал перо, писал и снова черкал, но ничего путного не мог придумать. Дома все песни сочинял Певец, а тут надо было творить самому. От чрезмерного напряжения ума с него сошло семь потов. Возможно, он вспотел бы и в восьмой раз, но, видя, что знатный всадник достаёт из ножен меч, маленький самозванец стал выкрикивать первое, что пришло ему в голову:

— Как ты смеешь?! — взмахнул мечом предводитель кавалеристов.

— Эта песня предназначена для ваших врагов, чтобы они ещё больше боялись, в страхе оправдывался Жёлудь. — А для вас мы сложим другую.

После такого объяснения песня очень понравилась правителю. Спустя несколько часов армия уже распевала этот ужасающий марш, от которого должны были разбежаться все враги.

— Действительно, этот надменный Боб-набоб — страшный невежда и безнадёжный глупец, — обрадовался Горох. — Это наше счастье, дорогой Жёлудь, потому что врать тебе пока удаётся гораздо лучше, чем говорить правду.

Однако враги и не думали разбегаться. В конце поля загромыхали пушки, посыпался град пуль и снарядов, начался бой.

Носились кони без всадников, ползали всадники без коней; вокруг раздавались крики и стоны. А к полю боя скакали всё новые и новые полки.

Стоя на большущем камне, Боб-набоб не отрывался от бинокля и кричал:

— Вперёд, вперёд! К окончательной победе!

— Что думает главнокомандующий о ходе боя? — спросил Жёлудь.

— Гул орудий для меня прекраснее любой музыки. Огонь войны для солдата милее хлеба, — напыщенно ответил Боб-набоб.

Вдруг над их головами разорвался шрапнельный снаряд, заряженный ядовитыми семенами белены. Испуганные кони метнулись в сторону и понесли всех в самое пекло боя.

— Отбой! Отбой! — не своим голосом закричал правитель Бобового царства. Трубить отбой!

Но было уже поздно. Жёлудь вылетел из седла, перевернулся в воздухе и, грохнувшись на землю, потерял сознание. Только выпавшая к вечеру роса привела его в чувство. Вокруг было тихо и пусто. Где-то неподалёку чуть слышно стонал раненый, где-то ржал конь. Жёлудь крикнул раз, другой, но никто не откликнулся.

Собравшись с силами, он медленно пополз на стоны. В большой воронке, вырытой снарядом, лежал Горошек.

— Куда ты ранен? — спросил Жёлудь. Горох ничего не ответил, только жалобно застонал. Жёлудь увидел распоротый бок товарища и, не выдержав, упал как подкошенный.